И лишь Королева Патрисия, всё это время единственная сохранявшая героическое спокойствие, в какой-то момент схватила солонку и с непонятно азартным воплем запустила её в птицу. Осыпанная солью с головы до ног, птица ещё какое-то время мучительно, хрипло издавала какие-то жуткие звуки, как оказалось, предсмертные - вскоре она рассыпалась прахом, смешанным с солью. Дующий в разбитое окно ветер разметал её прах по всему пиршественному залу, и только тогда все позволили себе облегчённо вздохнуть.
- Собаке собачья смерть, - процедил сквозь зубы с мрачным видом Владислав.
- Что ты наделала?! Это же была моя дочь, моя девочка! - навзрыд плакала несчастная мать Марины.
Патрисия молча смерила её ледяным взглядом, в котором мне почудилось нечто змеиное. Да и не только мне. Избегая смотреть ей в лицо, пряча глаза как будто даже несколько испуганно, в гробовом, подавленном молчании завершили мы ужин и так же подавленно разошлись по своим комнатам.
В нашей с Сигизмундом спальне дрожала я крупной дрожью в объятиях мужа, с нарастающим ужасом вслушиваясь в рокот грома, звучащий этой страшной ночью особенно зловеще. А он нежно гладил меня по голове, шепча все самые успокаивающие слова, которые знал.
* * *
Утром я пробудилась от того, что Сигизмунд разбудил меня полным любви поцелуем в губы. Всё было по-прежнему в нашей спальне: так же лила свой печальный свет в окна луна, так же мерцали на стенах её загадочные блики, но теперь, - как же я не заметила этого сразу? - вся наша спальня украшена была разнообразными цветами… Лиловые, бледно-розовые, белые, желтоватые - они источали столь сладкий аромат, от силы и обилия которого у меня почти сразу закружилась голова.
- С добрым утром, радость моя, - нежно улыбнулся мне молодой мужчина, - Вот и началась твоя новая жизнь. Жизнь Агнешки Труёнцовской.
Вмиг согнав с себя остатки сна, я порывисто села на кровати, глядя на него смущённо, восторженно. Однако, как бы я ни старалась искренне радоваться, события прошлой ночи никак не хотели покидать мою голову.
- А что с мамой Марины? - первым делом спросила я.
- Ей села на голову кукушка, - сразу помрачнел Сигизмунд и, видя мой недоумённый взгляд, пояснил, - Она помешалась от горя.
- Её будут как-то лечить?
- Да как её вылечишь? Разве что свозить в Биармис бедную женщину, в Храм Большого Дуба…
Страшные впечатления от той незабвенно-ужасной ночи и огромного старого дуба, в котором Марина наслаждалась шоколадкой в последний раз в жизни вновь нахлынули на меня, отчего всё тело моё невольно бросило в дрожь.
- Не бойся, - угадал мои мысли муж, - Этот Дуб хороший. Впрочем, ты сама это поймёшь, если чем-нибудь заболеешь.
Держась за руки, будто мы ещё не муж и жена, а всего лишь влюблённые, мы спустились к завтраку, где свежая и весёлая как школьница Патрисия уже приготовила нам финское калакукко - пирог из ржаного хлеба, фаршированный рыбой и беконом. Садясь за стол, я была неприятно поражена всеобщим радостным оживлением, привычным для этой семьи.
Как будто ничего не произошло.
- Эй, Агнешка, - подсела ко мне Патрисия. Её серые глаза задорно блестели, - Чего такая кислая?
- Разве ты не понимаешь? Вчера умер ребёнок...
- Ой, да в мире каждый день кто-то помирает, - беспечно улыбнулась Королева, - Тоже мне, трагедия.
За столом, к полнейшему моему непониманию, её поддержали дружным одобрительным гудением. И только мать Марины - эта несчастная, потерявшая любимого ребёнка, всеми преданная и помешавшаяся от слишком большого горя женщина, всё это время сидевшая молча с отсутствующим видом, теперь резко подскочила с места и кинулась к Патрисии, рыча и набрасываясь как бесноватая:
- Дрянь! Змея подколодная! Ты убила мою девочку!
- Но-но, остынь! - насмешливо ухмыляясь, уворачивалась от её ударов Патрисия.
Двое сильных и крепких на вид юношей тут же метнулись к ним, в мгновение ока оказавшись рядом с обезумевшей женщиной и с такой силой скрутили ей руки, что несчастная завизжала от боли по-звериному.
- Что ты с ней сделаешь, мама? - встревоженно спросил со своего места Сигизмунд.
- То, что я обычно делаю со своими врагами. Напою отваром Одолень-травы.