Незнакомым, не терпящим возражения стальным голосом приказала она сыну скрутить мне руки, но Сигизмунд, собственные руки которого дрожали от страха - страха за меня как от холода, не смог справиться даже с этим. Злобно сверкнув на него всполохом уничижительного взора, Королева отдала то же самое приказание появившимся в дверях двум крепким мускулистым парням, и те подскочили ко мне, вывернув руки мои с такой силой, что я вскрикнула от боли.
Те же юноши волоком потащили меня, отчаянно упирающуюся, в Башню Казней, и пока они делали это, в сознании моём одна за другой яркими зарницами вспыхивали жуткие картины того, что там сотворят со мною. Убьют? Не такова моя вина, чтобы просто так лишить меня жизни! Но тогда что, что?!
Ледяной взгляд идущей следом за нами Патрисии и беззвучные слёзы на искажённом отчаянием лице Сигизмунда не предвещали ничего утешительного. Мы миновали столь знакомые мне коридоры со свечами, тени от которых - долговязые и зловещие, - теперь плясали на стенах, точно радуясь моему бессилию.
Но когда мы достигли Башни Казней, холодный обручем страха сковало моё сердце, и я почувствовала, что задыхаюсь от охватившей меня ярости: мы находились в той самой Башне, где эти люди, которых я ещё недавно считала я своими друзьями, в ночь первой нашей встречи играли в настольную игру! Так некстати всплыли в моём сознании отрывки из фильма “Обыкновенный фашизм”, заставив меня содрогнуться.
Они швырнули меня на пол, от холода которого тело моё вмиг покрылось мурашками, а в следующую минуту я ощутила, как мои руки связывают грубыми верёвками. Я тщетно пыталась вырваться, что-то хрипло крича, но чьи-то сильные руки не давали мне и пошевелиться, и в какой-то момент, когда я окончательно отчаялась и так ослабла, что не могла даже кричать, к губам моим поднесли диковинного вида чашу в форме летучей мыши, из которой приятно пахнуло на меня острым травяным ароматом.
Прежде чем я успела облёгчённо выдохнуть, радуясь тому, что никакая это не кислота, а всего лишь безобидный отвар из трав, до меня долетел полный бессильного отчаяния голос Сигизмунда, твердящего как заведённый со слезами в голосе:
- Нет, мама, нет... Умоляю, остановись! Пощади Агнешку!
И облегчённый выдох застрял у меня в горле, превратившись в тугой комок. Значит, меня всё-таки хотят отравить?.. Ну что ж…
Как во сне до меня, оглушённой предчувствием близкой смерти, долетел звонкий голос Патрисии, от которого на голове моей зашевелились волосы - она говорила так беззаботно, с такой привычною ей весёлой насмешливостью, словно всё происходящее было лишь понарошку:
- Три капли. Дайте ей ровно три капли. И не переборщите с количеством, иначе следующая чаша будет предназначена вам, и тогда уж вам самим придётся выпить её до дна.
Три капли, ровно три капли неизвестного мне отвара упали на мой язык - и я задохнулась от боли, - нестерпимой, ужасающей… На миг показалось, что язык у меня просто вырывали раскалёнными щипцами, а во рту, пылая страшным жаром, остался лишь жалкий в своей короткой уродливости обрубок… Но следом за этим ощущением пришло другое вместе с пониманием, что язык мой остался на месте, но прожжён, прожжён насквозь - или пронзён большим калённым гвоздём.
Я выгнулась дугой, дико закричав и сама ужаснувшись своему крику, больше похожему на мычание… Впрочем, от этого стало лишь хуже, потому что тот пронзающий болью жар, что сжёг мой язык, переместился теперь вниз по горлу, заставляя меня извиваться ужом, сдавленно и хрипло визжа. Но это были лишь цветочки - самое ужасное началось, когда проклятый отвар, похожий более на концентрированную серную кислоту, достиг моего желудка…
Нет таких слов ни на одном из существующих человеческих языков, чтобы описать силу их страданий, когда боль переместилась в желудок… Мне даже показалось, что я вижу свет в конце тоннеля - должно быть, в тот жуткий миг я была близка к смерти от болевого шока. Меня выворачивало наизнанку и рвало собственною кровью, словно при смертельной какой-то болезни…
Прежде чем потерять сознание, я смогла расслышать равнодушный, почти весёлый голос Патрисии:
- Сотрите ей память о том, что мы с ней сейчас делали. Пусть эта дура проснётся завтра как ни в чём не бывало и не будет понимать, почему ей... хе-хе... Не здоровится.
Уже проваливаясь в спасительную тьму, я почувствовала, как Сигизмунд берёт меня на руки, крепко прижимая к груди: