Мне нестерпимо хотелось уйти домой или просто бесцельно побродить по освещённым фонарями улицам, вдыхая запах свежести питерских дождей и белесого тумана…
Я пыталась отсесть подальше от нашей компании, но тут долговязый, худой как внук Кощея и такой прыщавый, что казался вымазанным в малине, абсолютно непривлекательный двоечник Гоша приобнял меня за плечи и с томным видом потянулся к моим губам. Я оторопела: какая наглость! Немыслимо!
Из его поросшего плохо сбритой щетиной рта смердело не только перегаром, но и нечищенными зубами… Мне казалось, меня сейчас вырвет или даже я умру, умру на месте от страха и отвращения!
- Ну чего ты, киса, - пьяно улыбался Гоша, придвигаясь ко мне всё ближе и ближе, - У тебя же нет парня, да?
- Уйди! - хотела яростно крикнуть я, но вместо этого издала лишь невнятный, хриплый какой-то шёпот.
- Недотрога, - продолжал тянуться ко мне этот некрасивый пьяный парень.
Я беспомощно оглянулась на своих одногруппников, ища помощи, но её и быть не могло: глумливо ухмыляясь, Диана и девушки из её свиты снимали эту безобразную сцену на свои смартфоны!
Вспыхнув и наплевав на все приличия, я вылетела пулей из бара и долго бежала по золотым от света фонарей улицам, жадно хватая ртом пахнущий морем ветер.
* * *
Темнота окончательно опустилась на Питер, и глазами исполинского чудовища загорелись окна многоэтажных домов. Снаружи вновь шёл дождь, полно и печально шумя, бодрым стаккато стуча по стёклам окон, точно желая, чтобы его впустили внутрь.
Я сидела одна в моём любимом Лофт Проекте Этажи - кафе «Такояки» пустовало - был поздний час, и лишь чем-то недовольная рыжая официантка поглядывала нервно на часы. На столике передо мной стояла чашечка дымящегося сладкого латте, которое я отпивала совсем понемногу, желая растянуть удовольствие от его божественного вкуса. Так же божественны, непередаваемо вкусны были японские такояки - шарики из жидкого теста с начинкой из морепродуктов, приправленные нежным соусом, что так и таял во рту.
Достав из сумочки наушники, я уже третий раз включала песню polnalyubvi - «Моменты», с головой растворяясь в мягких волнах её ангельского голоса, звучащего так хрустально чисто:
Отрывками метра моей киноленты
Можно измерить мой путь.
Хватая моменты, я падаю в лето,
Помню их наизусть…
А почему в моей жизни нет таких сочных и ярких моментов, о которых поётся в песне? Если бы Кузьма переехал из своего крошечного и провинциального Волхова в Петербург - разве не прекрасной стала бы моя жизнь?
Мы гуляли бы до самой ночи зимой и летом, наслаждаясь то подвенечной белизной снегов, то ароматным цветением деревьев… Считали бы звёзды, лёжа на крыше, ходили бы друг к другу в гости, разговаривая за чашкой свежего кофе об искусстве…
Мы были бы как Уильям Ханте, Джон Эверетт Миллей и Данте Гейбриел Россетти - дерзкие художники-эксцентрики, основавшие в 1848 году своё братство, подражавшее искусству Раннего Возрождения. Кто знает, может быть, и мы с Кузьмой основали бы своё тайное общество, свой загадочный Орден любителей символизма?
Погружённая в мечты, сидела я в кафе до самого глубокого часа вечера, когда загораются одна за другой искорки-звёзды, когда из-за сумрачных туч величаво, точно царица, выплывает луна. Рыжая официантка зыркала на меня уже с неприкрытой злобою.
В самый таинственный час внезапно увидела я того, от вида которого мне стало до сладости и теплоты хорошо, и в то же время отчего-то до дрожи боязно. В кафе «Такояки» вошёл Флейтист.
Теперь я как следует, хоть и исподтишка, могла рассмотреть его. Он был замечательно хорош собой, его голубые глаза сияли ярче звёзд небесных, и даже немного усталый и весь мокрый от непрекращавшегося дождя, он имел вид уверенный и загадочный, точно был сбежавшим из дворца принцем какой-то отдельно взятой сказочной страны.
Я была совершенно убеждена, что Флейтист сядет за любой другой столик и оттого едва не лишилась дара речи, когда он, тепло улыбнувшись, словно давней подруге, направился прямо ко мне, подсел и завёл разговор. Начало его было вполне обыденным, но говорил он таким дружеским тоном и так умно, с такой неподдельной симпатией смотрел мне в глаза, что даже самые простые вопросы показались мне верхом красноречия: