Эсаулов долго ухмылялся, прочитав показания Ежова о том, что тот увлекался не только женщинами, но и мужчинами.
Вряд ли сейчас можно с уверенностью сказать, был ли Ежов извращенцем. В условиях Сухановки можно было сознаться и не только в этом, тем более что уже потом, на суде, Ежов из всех инкриминируемых ему вариантов морального разложения признает только пьянство.
Трудно поверить, что в годы, когда гомосексуализм преследовался по закону (и не на словах, а на деле, отправили же за это певца Вадима Козина на Колыму) и когда каждый партийный работник даже невысокого ранга находился под постоянным контролем и соответствующие органы имели полную информацию о его жизни, — трудно поверить, что «голубой» Ежов мог подняться до таких высот. Бесконечные чистки, доносы, проверки, комиссии при крайне недоброжелательном отношении партаппаратчиков друг к другу, несомненно, выявили бы у него это нездоровое пристрастие. Может быть, этот грех Ежову приписали вместе с остальными, тем более что в делах нет показаний «партнеров» Ежова или свидетелей, а только его краткие признания, которые могли быть выбиты следователями.
Известно, что настоящий карьерист, а Берия им, несомненно, являлся, всегда пытается очернить своего оскандалившегося предшественника перед вышестоящим начальством. После ареста Ежова Берия было нужно полностью дискредитировать его в глазах Хозяина, похоронить этого человека не только физически, но и морально. Обвинения бывшего наркомвнудела в шпионаже, диверсиях и вредительстве были стереотипными для всех неугодных Сталину людей и уже немного приелись, а пьянство никогда не считалось в России великим грехом. Другое дело мужеложство, за которое издревле и от церкви отлучали, и ссылали.
Практика компрометации подследственных путем приписывания им каких-либо «сексуальных грехов» нередко применялась органами НКВД. Достаточно вспомнить случай, когда в начале пятидесятых годов следователи так называемого «сионистского договора» и «дела врачей», во главе с одиозным «Минькой» Рюминым пытались инкриминировать моральное разложение арестованной жене Молотова Полине Жемчужиной, обвиняя пожилую женщину в участии в оргиях с групповым сексом.
— В различных документах вы сообщали о себе противоречивые и неверные сведения. Это показала проверка. Вы делали это из-за шпионских и вражеских побуждений?
По тону следователя Эсаулова Ежов понял, что преступления, в которых он уже признался, не мог совершить питерский рабочий — чисто русский человек из пролетариата. У шпиона, вредителя, убийцы и заговорщика Ежова должны быть совершенно другие происхождение и биография, и сейчас следователь будет заниматься их корректировкой в соответствии, наверное, с уже имеющимися и согласованными с начальством заготовками.
В принципе какая ему теперь разница, исход уже предопределен. Его признаний хватит на несколько десятков смертных приговоров. Тут уж не до биографии.
— Да. Я умышленно искажал свою биографию. Делал я это из-за карьеристских целей, чтобы выдвинуться в партии.
Ответ явно не удовлетворил Эсаулова. Карьеризм не преступление, и в сравнении с теми грехами, которые взял на свою душу Ежов, это детская шалость. Поэтому следователь резко бросил:
— Не в карьеристских, а в провокаторских целях вы придумали себе другую биографию, чтобы обмануть партию, пробраться в ее руководство и разлагать ее изнутри путем вредительства и шпионства. Это было так?
— Да. Это я делал во враждебных, провокаторских целях для борьбы против партии.
— Теперь перейдем к выяснению тех данных, которые вы умышленно исказили. В официальных документах вы лгали, что родились в Петрограде. Сведений о вашем рождении в этом городе не обнаружено. Где вы родились на самом деле?
Ежов задумался. Такой негодяй, как он, никак не может быть рожден в «колыбели Октябрьской революции». Видимо, все документы, подтверждающие «выигрышные» моменты его биографии, изъяты и находятся в Следчасти. Нужно придумывать и новое место рождения.
— О месте своего рождения я знаю только со слов матери, по воспоминаниям раннего детства. Мать говорила, что родился я в городе Мариамполе, бывшей Сувальской губернии, Литва. Впоследствии уехал в Петроград. Данными о рождении в Петрограде я хотел подстроиться под коренного пролетария и старого революционера.
— О том, что ваш отец был рабочим, вы тоже наврали?
— Да, я наврал про это в таких же целях.
— Кто же на самом деле был ваш отец?
— Отец мой, Иван Ежов, родом из-под Тулы, из крестьян.
— Зажиточных?
— Да. Он служил в армии, в музыкальной команде, старшим музыкантом в Мариамполе. Там и женился на прислуге капельмейстера.