Ежов взглянул на своих подопечных и тихо сказал: «Мы свое дело сделали и больше не нужны. И слишком много знаем. От нас будут избавляться как от ненужных свидетелей». Потом он на всякий случай дал им команду быстро сворачивать работу по находившимся в производстве политическим следственным делам, да так, чтобы в них нельзя было толком разобраться.
Такое откровение было нетипичным для Ежова даже после более обильных возлияний. Он вообще никому не доверял, даже Евгении. Но в этот момент ему нужно было хоть с кем-то поделиться, излить душу. Как потом выяснилось, сделал он это напрасно.
«Если нам не удастся выпутаться, — быстро отреагировал на высказывания шефа Литвин, — то придется… уходить из жизни. Как только почувствую, что дела плохи, немедленно застрелюсь».
Ежов промолчал, видимо, такой вариант с Литвиным его вполне устраивал.
И Литвин не обманул. Десятого ноября этого же года, незадолго до снятия Ежова с поста наркома внутренних дел, Литвин получил от Берия указание о выезде в Москву. Через два дня он застрелился в своей ленинградской квартире. Приказ прибыть в Москву получит в это же время и Успенский. Но он иначе распорядится своей судьбой…
В день самоубийства Литвина Сталин позвонил в Киев Первому секретарю ЦК КП(б) Украины Хрущеву. В ходе короткого разговора он сказал ему:
— Есть показания на наркома внутренних дел Украины Успенского, и они у нас не вызывают сомнений. Можете арестовать его сами?
— Можем, если будет поручено.
— Арестуйте.
Через несколько минут в кабинете Хрущева снова раздался звонок из Кремля.
— Насчет Успенского ничего не предпринимайте. Мы это сделаем сами. Вызовем его в Москву и по пути арестуем, — сказал Сталин и тут же положил трубку.
Хрущев в это время собирался в Днепропетровск. На душе было неспокойно. Он предчувствовал, что умный и хитрый Успенский разгадает замысел Хозяина и в Москву не поедет. Хрущев сказал Демьяну Сергеевичу Коротченко, председателю Совнаркома Украины:
— Ты позванивай Успенскому якобы по делам. Наблюдай за ним, ведь ты остаешься тут за меня.
На следующее утро Хрущеву в Днепропетровск позвонил Берия:
— Вот ты там разъезжаешь, а твой Успенский сбежал.
— Как?
— Вот так, сбежал, и все.
Но исчезновение Успенского вряд ли очень беспокоило заместителя формального хозяина Лубянки. Это помогало ему формировать в наркомате общественное мнение, что Ежов «засылал» на ответственные посты шпионов и вредителей, которые при первом же намеке на их разоблачение стреляются или пытаются скрыться. Это — удары по Ежову, который уже никак не может оправдать их поступки.
Четырнадцатого ноября Успенский, как обычно, весь день провел на работе, принимал посетителей, допрашивал арестованных, читал оперативные материалы. В шесть вечера вызвал машину и поехал домой ужинать. Около девяти вернулся в наркомат в штатском с небольшим чемоданчиком в руках. До утра работал над бумагами, а потом покинул здание, но от машины отказался, сказав секретарю, что хочет прогуляться пешком.
В этот день на работе он больше не появился и утром домой тоже не приходил.
Когда вскрыли его кабинет, на столе нашли записку: «Ухожу из жизни. Труп ищите на берегу реки». Об этом тут же доложили в Москву Ежову. Стали прочесывать берега Днепра и обнаружили в кустах одежду Успенского. Значит, нарком утопился. Пошли с баграми по реке, вызвали водолазов. Бесполезно.
Однако не все киевские чекисты поверили в самоубийство наркома. Вскоре мутить воду в Днепре перестали. Опытным оперативникам стало ясно, что их бывший начальник инсценировал самоубийство и сделал это довольно-таки грубо: человек решает свести счеты с жизнью и бросается в реку, не забыв при этом… раздеться до трусов. В предсмертной записке он указывает, где следует искать его труп, рассчитывая, очевидно, на то, что быстро найдут его одежду. А потом, у Успенского было оружие, и расстаться с жизнью он мог гораздо проще. Скорее всего, это не совсем продуманная инсценировка самоубийства в надежде выиграть время, чтобы скрыться, и, возможно, за границу.