– Значит, воля Божья, – молвила на это Авдотья Романовна, и ясно было, что тут ее не сдвинешь.
Охваченный отчаяньем, Дмитрий хватил себя кулаком в лоб и чуть не с рыданием бросился вон.
Куда теперь бежать и что делать, он решительно не знал, а между тем кипучая его натура требовала какого-то немедленного действия.
Разумихин, как пьяный, потоптался на тротуаре, качнулся в одну сторону, в другую и вдруг надумал. Сначала быстрым шагом, потом бегом двинулся по направлению к Офицерской.
– Ну хорошо-с, хорошо-с, – повторил Порфирий Петрович уже Бог знает в который раз. – Студент наш так или иначе причастен ко всем трем жертвам, это установлено. Однако остается неразрешимым логический парадокс. Мы с вами оба уверены, что все три убийства совершены одной рукой, так-с?
– Так, – обреченно кивнул Заметов, ибо уже знал, что последует дальше.
– А между тем на третий случай, с госпожой Зигель, у нашего Родиона Романовича неприступнейшее alibi. Не подозреваем же мы с вами Авдотью Раскольникову в пособничестве? Я справки навел, достойнейшего поведения барышня.
– Не подозреваем, – вздохнул Александр Григорьевич, вынужденный признать, что его открытие насчет связи Раскольникова с «девушкой» убитой Дарьи Францевны, ради чего он несся на Офицерскую сломя голову, ничем не продвигает расследования.
– А если все-таки не один? – спросил он после нескольких минут молчания. – Если преступников двое? Предположим, Раскольников убил процентщицу и стряпчего, а его какой-нибудь товарищ – сводню? Может, у них общество какое-нибудь, кровопийц истреблять – ради общественного блага или чего-то в этом роде?
Порфирий Петрович тускло ответил:
– Навряд ли-с. Ежели Родион наш Романович себя в необыкновенные зачислил, то их ведь, необыкновенных-то, много не бывает-с, они поштучно обитают и в стаи не сбиваются.
Беседа опять умолкла. В высокие окна кабинета проникал унылый свет полуживого петербургского солнца – время шло к вечеру.
В этот-то безрадостный момент и явился встрепанный, с воспаленным взором Разумихин.
– Сидите? – сказал он, входя без стука и плюхаясь на диван. – Всё измышляете, как злодея поймать? Топором по голове тварь какую-нибудь тюкнуть – это не штука, это, может, и не злодейство вовсе. Вот я тебе, Порфирий, про настоящего злодея расскажу, которого по справедливости надо бы на кол посадить или, на китайский манер, в тысячу кусков порезать. Только не будет ему ничего, потому что на таких управы нет.
И он, уже во второй раз, принялся с жаром рассказывать про гнусный поступок Лужина.
Надворный советник слушал родственника не перебивая – видно было, что Дмитрию очень хочется выговориться.
– Отчего же-с, – задумчиво прищурился пристав, дослушав. – Привлечь этого господина к ответу очень даже возможно-с, тем более многочисленные свидетели. Наказания, правда, сурового законом за этакие пакости не предусмотрено, однако консистория может наложить нравственно-исправительную меру в виде церковного покаяния.
Разумихин только плюнул.
– Однако вижу я, что ты на себя не похож и сильно чем-то расстроен, – продолжил Порфирий Петрович. – Полагаю, не одною только проделкой господина Лужина. Верно, случилось с тобой еще что-то? Глаза сверкают, на щеках румянец – это одно-с. А другое – чисто выбрит, платье вычищено, и даже сапоги сверкают-с. Уж не влюбился ли ты, Митя?
Разумихин давно привык к удивительной проницательности своего родственника и не слишком поразился. Тем более что в следующую минуту пристав, что называется, сел в лужу.
– Не вступил ли ты в соперничество с Родионом Раскольниковым из-за некоей белокурой особы предосудительного поведения, но прекрасной души? То-то из-за нанесенного ей оскорбления так на господина Лужина вызверился. Видно, девица и в самом деле хороша. Она и Александру Григорьевичу чрезвычайно понравилась.
– Попал пальцем в небо. – Разумихин тряхнул головой и вдруг решил высказать всё начистоту – захотелось. – Да, влюбился. Хуже чем влюбился. Болен совсем, и грудь болит, и голова думать не может. Только не в Софью Семеновну, хоть девушка она славная, а в Авдотью Романовну Раскольникову.
Надворный советник присвистнул и переглянулся с Заметовым.
– Красивая, должно быть?
– Ужасно. Да не в том только дело! Она… она… Таких больше нет!
Кажется, лишь теперь Дмитрий понял, что ему с самого начала хотелось поговорить с кем-нибудь о Дуне. Но, странно, когда возможность представилась, оказалось, что нужных слов у него не находится.