– Что вылупился? – засмеялся Родион Романович, отчего-то пришедший в отменное расположение духа. – Такие уж мы, Раскольниковы. Рязанские африканцы.
Оплеуха – лучшее средство от истерики, сказал себе Разумихин и тоже улыбнулся.
– Да, тебе лучше, это видно. Ишь, глаза-то блестят. А то ведь он, Авдотья Романовна, вы не поверите, еще недавно пластом лежал.
Дмитрию было невыразимо приятно обращаться к ней вот так, на совершенно естественном основании и называть по имени.
– Вы извините, Дмитрий Прокофьевич… Мы с Родей немного повздорили. Но у нас всегда так. Не успеем насмерть разругаться, как уж и помирились. Люблю я его очень, а он меня.
– Ты не ври, не ври, – сконфузился Раскольников. – Девичьи сантименты. – И вдруг неожиданно сказал. – Митька, ты хотел меня к своему сыщику вести. Пошли, что ли?
– А как же маменька? – ахнула Авдотья Романовна. – Я обещалась тебя привести, она ждет.
Родион Романович поморщился:
– Я… после к ней зайду. Надо дело одно закончить.
– Это верно, – поддержал его Разумихин. – Мы у родственника моего, которого ваш брат «сыщиком» обозвал, деньжонок подзаймем и Родион Романыча слегка приоденем. А то что ж его таким чучелом вашей матушке предъявлять? Она, пожалуй, напугается.
Это соображение, очевидно, показалось барышне резонным.
– Спасибо, что заботитесь о Роде, Дмитрий Прокофьевич, – ласково молвила она. – Вы только будьте с ним, хорошо? Мне отчего-то покойно, когда вы рядом.
Разумихин от удовольствия весь вспыхнул, а у Раскольникова удивленно приподнялись брови.
– Я сейчас провожу ее до дома, подниматься не буду, – сказал он. – Дуня, вы ведь на Вознесенском?
– Да, недалеко. Нам с маменькой Петр Петрович временно снял комнату, – ответила сестра, с особенной твердостью произнеся имя своего жениха.
Лицо брата покривилось.
– А твой сыщик где квартирует? – повернулся он к Разумихину.
– На Офицерской. Такой серый дом с зеленою крышей, знаешь? Порфирий во втором этаже, слева. Это, брат, славный парень, увидишь! Недоверчив, скептик, циник, надувать любит, то есть не надувать, а дурачить, но дело знает. Очень, очень желает с тобой познакомиться. Он, видишь ли…
– Встретимся через час у подъезда, – оборвал его Раскольников, вновь переходя от приподнятости к мрачности. – Поглядим, поглядим…
Последнее было произнесено едва слышно, себе под нос.
И приятели разошлись, каждый в свою сторону.
От угла Дмитрий обернулся, чтоб еще раз взглянуть на Авдотью Романовну. Она шла рядом со своим братом высокая, стройная, и что-то выговаривала ему, слегка придерживая за рукав. Раскольников дернул локтем, высвободился.
Вздохнув, Разумихин стал прикидывать, как бы с толком провести целый час свободного времени.
В назначенное время оба они сошлись перед домом Порфирия Петровича. Разумихин был хмур, Раскольников возбужден, и даже слишком.
Еще издали, завидев Дмитрия, он со смехом крикнул:
– Эй, Ромео! Что это ты, прихорошился, волоса расчесал?
– Ничего я не расчесывал, – попался на удочку Разумихин, хватаясь за волосы и краснея, отчего Родион Романович расхохотался еще пуще.
– Просто роза весенняя! И как это к тебе идет, если б ты знал! Ромео десяти вершков росту!
Взбешенный Дмитрий замахнулся на него кулачищем, но Раскольников, всё хохоча, увернулся и проскользнул в подъезд. Помедлив мгновение и сердито топнув ногой, Разумихин пошел следом.
В эту минуту к окну второго этажа подошли двое, Порфирий Петрович и Заметов.
– Пришел все-таки, – заметил первый. – Это он от куражу, от дерзости. Утвердиться перед собой хочет, после утрешнего припадка. Ну, и беспокойство, конечно. Понимает, что на подозрении. Или же совсем наоборот…
– Как это «наоборот»? – не понял Александр Григорьевич.
Пристав вздохнул.
– Никого не убивал, ни в чем не виноват. Просто нервный, взбалмошный мальчишка-с. В обморок давеча пал от духоты, по причине нездоровья, а мы тут с вами нагородили турусов на колесах. Сейчас пощупаем.
В прихожей тренькнул колокольчик.
Надворный советник, однако, и не подумал идти отпирать, а преспокойно зажег папиросу и затянулся дымом.
Заметов хотел идти сам, но пристав удержал его.
– Не надо-с. Там незаперто. Митя сам войдет. Я хочу поглядеть, как наш Р. Р. Р. в комнату прошествует, это важно-с. А вы, батенька Александр Григорьевич, вон туда сядьте, к столу. Будто бумагу казенную пишете. Вы мне здесь, после обморока, чрезвычайно нужны. Пишите себе, в разговор не вступайте, а только время от времени на объекта пристально так поглядывайте.
– Вот так? – сощурил глаза Заметов.
Порфирий Петрович пожевал губами.
– Или, знаете что, вы лучше вообще не смотрите. Будто его вовсе не существует. Да, это еще лучше-с.
Было слышно, как открылась дверь с лестницы – Разумихину надоело тянуть шнур звонка.
Послышался заливистый смех, потом сердитый возглас Дмитрия: «Фу, какая же ты свинья!» – и в комнаты шумно ввалились оба студента: один с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией, другой с таким видом, будто изо всех сил сдерживается, чтобы не прыснуть. И не сдержался-таки – фыркнул.
По-медвежьи развернувшись к приятелю, Разумихин махнул кулаком и как раз попал по маленькому круглому столику, на котором стоял допитый стакан чаю. Все полетело и зазвенело.
– Да зачем же стулья-то ломать, господа, казне ведь убыток! – весело процитировал Порфирий Петрович из «Ревизора» и протянул руку знакомиться.
Ему вмиг сделалось ясно, что весь этот спектакль с легкомысленным и непринужденным явлением Раскольникова к лицу, ведущему на него охоту (чего студент после сцены в квартале не мог не понимать), рассчитан Родионом Романовичем заранее, и поневоле восхитился этакому мастерству.
Выслушав представление гостя и даже сам участвуя в милейшем, приязненном разговоре, Порфирий Петрович не спускал с Раскольникова глаз. Узор предстоящей беседы выстраивался сам собою.
Не скрывать, что всё знаю, определил надворный советник, а напротив сразу перейти к самому делу. Не к убийствам, потому что тут у меня ничего на него нет, и он это отлично знает, а к главному, к теорийке.
Чрезвычайно понравилось Порфирию Петровичу, что гость совсем не смотрит на хорошо знакомого ему Заметова, который превосходно справлялся с ролью – скрипел себе по бумаге и на студента даже не косился.
– Это сотрудник-с, переписывает один малозначительный документец, – небрежно пояснил пристав, усаживая молодых людей на диван и садясь сам на стул.
– Я этого господина, кажется, где-то видел, – так же небрежно обронил Раскольников. – Впрочем, могу и ошибаться.
– Это ничего-с, даже если и позабыли. Человечек самый обыкновенный, не чета вам-с, – доверительно прошептал ему Порфирий Петрович и подмигнул.
Внутри у него всё так и пело – эту часть своего ремесла, психологический поединок с преступником, надворный советник любил более всего. Да и, правду сказать, нечасто такого Раскольникова встретишь.
Намек про обыкновенного человечка Родион Романович отлично понял.
Ну-ка, обойдет или ринется? Пристав с любопытством разглядывал своего визави.
Ринулся, да по-бычачьи, рогами вперед.
– Это вы про ту мою статью сыронизировали? – откинулся на спинку Раскольников и сложил руки на груди. – Дмитрий мне сказывал, что вы ее прочли и желали со мною обсудить. Я-то к вам, собственно, не за тем явился. У меня часы в закладе остались, у процентщицы, которую убили третьего дня. Часы дрянь, но об отце память, хочу вернуть. Так вот я к вам по поводу часов… Но ежели угодно поговорить про мою статейку – отчего ж не поговорить. Я читателями не избалован, особенно такими… заинтересованными.