Где-то в стороне примитивная уличная поэзия потерянного Нострамо пыталась заглушить пронзительные песни, пришедшие с мануфакторумов Кемоса и Хтонии. Те, у кого вкуса было побольше, разрисовывали стены и палубу похабными фресками.
Некоторые воины скидывали броню, чтобы подставить кожу клейменным прутам или зубам татуировочной иглы. В тенях, судя по доносящимся оттуда крикам рабов и космодесантников, предавались более интимным развлечениям. В воздухе стоял тяжелый запах крови и вещей похуже.
Часть палубы превратили в аудиториум. По стенам, выстроенным из оплавленных и обтесанных костей, спускались полотнища из сшитых полос кожи. Массивные скамьи из металлолома, окаменевших костей и других, менее очевидных материалов поднимались от гигантской сцены, которой был отведен весь центр. Зрителей на скамьях было немного, и они приходили и уходили, когда им хотелось.
Сцена, как и аудиториум, была построена, в отличие от стен и скамей, из живой плоти и кости. Она состояла из тел, сплавленных и сшитых, тщательно обрезанных, подогнанных и укрепленных. Олеандр был доволен результатом. Сделать все правильно получилось не сразу: задние опоры постоянно умирали.
Сцена вздохнула, закричала и изнеможенно опустилась, когда по ней с самодовольным видом зашагали какофоны. Восковая плоть на спинах покрывалась волдырями и ранами от когтей на ботинках, а кости скрипели под весом шумодесантников, начинающих атональный кошачий концерт. Несколько голов, выдающихся из-за края сцены, как статуи гаргулий, стонали, наслаждаясь болью. Крики усилились до крещендо, догоняя вопли шумодесантников, и из проходов между скамьями на сцену выскочила группа танцоров.
Одни танцоры держали ножи в руках, у других клинки были пристегнуты к гниющим культям, и все они атаковали друг друга, двигаясь в такт музыке. Дети Императора, стоявшие у кулис, хлестали самых медленных шипастыми плетьми, помогая дойти до еще большего исступления. Гулос метался среди рабов, как молния, прыгая, выгибаясь и атакуя. Рабы спотыкались о собственные внутренности или оседали на пол, хватаясь за перерезанные горла. Толпа аплодировала.
Мерикс, в отличие от всех, представлением явно не наслаждался. Он всегда искал удовольствия в духовной сфере, а не в физической. Отвернувшись от сцены, он спросил:
— Чего тебе, апотекарий?
— Я просто хочу знать, как ты себя чувствуешь, брат.
Олеандр взял кубок с подноса проходящего мимо раба и осушил его в несколько глотков. Горло приятно обжег яд нерожденных, к которому явно подмешали какую-то кислоту.
— Ты мне не брат. У меня нет братьев, — ответил Мерикс. Его сиплый голос с трудом просачивался из-за дыхательной маски, а кожа по краям от нее была красной — должно быть, там развилась инфекция. Разглядывая Узника Радости, Олеандр заметил, что тот старается не использовать одну руку и порой подергивается, — признак неправильно сросшегося перелома и, возможно, поврежденных нервов, которым от удара посохом Мучений должно было стать еще хуже. Вторая рука жужжала при движении: протез давно нуждался в замене. Мерикс разваливался на части. Среди тех, кто когда-то бежал в Око, было много таких, как он. Израненных, неспособных вылечиться и неспособных умереть. Но несмотря на все это, еще полезных.
— Полагаю, теперь их ни у кого из нас нет. Наклонись вперед.
— Зачем?
— У тебя шея неправильно залечилась после последней драки с Савоной. Я вижу, что она болит. Хочу взглянуть.
Узники Радости развлекались, пытаясь убить друг друга. На нижних палубах «Кваржазата» шли настоящие войны, в которых Узники направляли племена рабов и мутантов в бой друг против друга. Блистательному эти периодические побоища нравились, и он открыто поддерживал их, когда не вел охоту и не веселился со своими наложницами-нерожденными.
— Отойди от меня, кузнец плоти, — сказал Мерикс, поднимаясь, — Боль — это хорошо. Она даже лучше удовольствия, потому что никогда не теряет остроты, — Он махнул протезом перед лицом Олеандра. Из него вылетели пыль и искры, — Она помогает мне сосредоточиться.
— Да, многие так говорят. Лично я же считаю, что она тебя замедляет. А медленный ты мне не нужен, — Он немигающим взглядом уставился в мутные глаза Мерикса, — Сядь.