От линии корпуса под крутым углом поднимался гигантский люк, украшенный телами сервиторов, которые давно заиндевели и мумифицировались под воздействием космоса. Их оптические сенсоры до сих пор поблескивали, а проломленные головы поворачивались к приближающимся апотекариям.
Байл взглянул на Олеандра:
— Что теперь? Как нам войти?
— Можно постучать, — ответил Олеандр.
— Отлично. — Байл вышел вперед, поднимая посох и чувствуя, как разливается по телу его темная энергия. Но не успел он ударить по люку, как запоры отъехали в сторону и уплотнитель смялся. Люк ушел в стену, открывая взгляду лестницу, покрытую инеем и дрожащими ворсинками.
Когда они начали спускаться, в воксе затрещали помехи, а люк захлопнулся позади с такой силой, что настенные пластины задрожали в креплениях. Над головой висел полог из переподключенных силовых кабелей и когитаторных проводов, и мелкие безволосые существа ползали среди них или висели на отошедших пластинах и вырванных крепежах.
— Население Обители Шума, — пояснил Олеандр, когда одно из бледных существ с пронзительным визгом перебежало им дорогу, громко топая по ступеням. Оно было меньше человека, с грудью колесом и странными металлическими наростами на коже. Другие существа последовали за ними, карабкаясь по пологу или вдоль стен. Эхо их воплей было похоже на помехи.
— Увеличенный объем легких и утолщенная дерма, — заметил Арриан, — Модификации для жизни в пустоте?
— Адаптации для жизни в пустоте, — отстраненно поправил его Байл. — Эти существа родились такими, а не были модифицированы, — Он покосился на Олеандра: — Верно, Олеандр?
— Когда какофоны решили поселиться здесь, они привели с собой рабов, — ответил Олеандр. — Это их потомки. Я слышал, что они на этой палубе повсюду. В варпе творятся странные вещи.
Он вдруг вытянул руку и стащил одну тварь со стены. Та забилась и защелкала непропорционально большими челюстями. Олеандр взял у нее образец тканей, после чего размозжил ей голову об пол и бросил тело за спину. Остальные твари жадно накинулись на бьющийся в конвульсиях полутруп, позабыв о чужаках на своей территории.
Лестница заканчивалась внутренним люком. Он был открыт, а раму покрывали копоть и широкие царапины. Изнутри неслась чудовищная какофония, от которой воздух едва не кипел, а звуковые сенсоры в шлемах издавали неприятный шелест.
За люком раскинулась сама Обитель шума. Палубу полностью распотрошили, превратив в яму, через которую тянулись мостики. Стены переделали таким образом, чтобы они отражали и усиливали идущие изнутри звуки, сделав из зала гигантский резонатор. Открытые топливные ячейки трещали от странной энергии, а на верхних уровнях несущего каркаса скакали или сидели на корточках все те же рабы-дикари, вопящие вместе со своими повелителями.
По залу в агоническом танце кружились клочки демонов, не способных до конца материализоваться под напором звука, который наполнял Обитель шума бесконечным эхом.
— Любопытно, — сказал Байл.
— Что теперь, повелитель? — спросил Олеандр. Замки на его броне предупреждающе скрипели. Силовая броня могла выдержать почти все, но то, что творилось за люком, могло расколоть даже керамит.
— Теперь мы войдем, — ответил Байл, — Обитель Шума ждет нас.
Звук походил на зверя в клетке. Он терзал воздух и бился в стены, которые удерживали его взаперти. Он вздымался и опускался волнами рыка, пульсируя то громче, то тише. На широких мостиках, пересекающих гигантский зал, стояли или лежали сотни какофонов. Они пели, играли и кричали, и сама сущность атмосферы менялась под силой этих звуков. Самая большая группа стояла прямо напротив входа и вопила в унисон. Остатки смотрового окна дребезжали от психосонического оружия.
Байл направился вперед, ведя за собой Олеандра и остальных, и, невольно заинтригованный, принялся рассматривать какофонов. В начале Ереси вдохновение было частым его гостем. Голову переполняли идеи, а поблажкам со стороны командиров не было конца. В те дни он создал множество шедевров из плоти и крови, пусть им в целом и недоставало изящества. Порой он тосковал по тем временам безрассудных экспериментов, когда еще не знал о своем призвании. Он считал себя художником, а на самом деле был лишь ремесленником.