Конспиративно оглядев в оба конца коридор — не идет ли кто, — Грейс втолкнула меня внутрь и, заскочив следом, заперла за собой дверь. Я притянул ее к себе, и мы слились в поцелуе таком жарком, что казалось, вокруг вот-вот воспламенится воздух. Одной рукой она помогала мне справиться с пуговицами ее униформы, другой развязывала узел на моем полотенце. Предметы одежды причудливо стелились за нами от самой двери. Наконец я разделался с крючками ее бюстгальтера, и Грейс, нетерпеливо его стряхнув, прижала меня к стене.
— Не сказал на людях, — успел произнести я, когда она покрывала мне поцелуями шею и грудь, — но я по тебе скучал.
— Я тоже по тебе скучала, чертов янки, — отозвалась она свирепым шепотом.
Через минуту мы перебрались в тесное пространство душевой и, не прерывая поцелуев, наобум намылили друг друга. Зеленые глаза Грейс, принявшие дымчатый оттенок, были неотразимо эротичны. Приподняв ей одну ногу, я завел ее себе за спину, а правой рукой подхватил ее под ягодицу и приподнял, так что, когда я вошел, она спиной опиралась о стенку душа. Этот момент был нестерпимо, по-животному палящим; мы оба взвыли. День был наполнен стрессом и смертями, напряжением и надрывом, и сейчас, сообщаясь своей жизненной силой среди жаркого влажного пара, мы заряжались друг от друга энергией и торжествующим ощущением своей реальности. В момент оргазма она впилась зубами в мое плечо так, что прокусила кожу, но мне было все равно: я сам находился в аналогичном состоянии.
Дальше было сладко, медлительно и мягко. Соприкасаясь лбами, мы долго стояли под струями, льющимися по нашим нагим телам, смывая стресс и одиночество, которым каждый из нас тяготился по-своему. Аккуратными движениями обтерев друг дружку, мы голышом легли на кровать.
— Я в отрубе, — шепнула Грейс. — Давай немножко полежим подремлем.
Я поцеловал ее в лоб и расслабленные губы; она почти тотчас заснула, а я подпер голову рукой и смотрел на нее. Темные, все еще влажные волосы Грейс льнули к ее тонкому прекрасному лицу, опушали его. Глаза были закрыты; длинные ресницы, подрагивая, оттеняли гладкость щек. Тело Грейс было стройным, сильным, с хорошо развитыми формами. Ей бы танцовщицей быть, а не солдатом. А на теле тут и там виднелись мелкие, но красноречивые шрамы, по которым многое можно прочесть: от ножа, от пули, от зубов, от осколков. Я их любил, эти шрамы. Знал их все наперечет с интимностью, которую, как мне было известно, со мной разделяли еще некоторые. Шрамы, наряду с общей безупречностью черт, каким-то образом делали ее более человечной, более подлинной, естественной, реализованной женщиной, чем самый модный макияж, которые здесь и рядом не стояли по выразительности. Передо мной была женщина, красота, сила и грация которой были максимально сбалансированы — во всяком случае, как я ее ощущал. Это я в ней любил. Да и вообще все любил.
«Стоп», — словно сказал во мне кто-то, останавливая и чутко проматывая мысленную запись, а потом врубая по новой. Я ее любил. Вау! А ведь я раньше никогда не говорил так. Во всяком случае, ей. Мы не признавались в любви друг другу. Последние два месяца мы с Грейс делились доверием, сексом, секретами, но все равно чего-то не хватало для полного единения. Как будто бы речь шла о чем-то небезопасном, под стать радиации.
И вот сейчас, в полумраке этой комнаты, посреди жестокой войны, которой конца-края не видно, после долгой бессонницы и стресса, мое застигнутое врасплох сердце вдруг произнесло то, что упускали из виду все уровни сознания, не видя этого и не слыша.
Я любил Грейс Кортленд.
Она продолжала спать. Я прикрыл нас обоих простыней, а когда обнял ее, она инстинктивным, детским движением прижалась ко мне. Какое невинное, первобытное движение. Нужда в защищенности, близости и живом тепле, восходящая к долгим ночам в пещерах, когда человек хоронился от воющих вдали волков и саблезубых кошек. «Всего-то», — сказал я зачем-то сам себе.
Несмотря на усталость, сон не шел. До совещания еще двадцать минут, так что лучше пока полежать и подумать насчет огромности тех трех, казалось бы, немудреных слов.
Любовь не всегда бывает к добру, а ее приход — необязательно уют или доброта. Во всяком случае, у воинов, когда, по сути, живешь на поле боя и один из вас двоих, а то и оба сразу, может каждую минуту расстаться с жизнью, повинуясь служебному долгу, когда чувство является отвлекающим фактором или причиной для колебания. Любовь в наших обстоятельствах может стать причиной гибели, твоей собственной и тех, кто от тебя зависит. Это неосмотрительно и неразумно, если не сказать глупо, но тем не менее вот она — столь же реальная и ощутимая, как сердце во мне, как кровь или дыхание.