Пинтер затравленно огляделся, словно у него был шанс сбежать. Геката с улыбкой пристально за ним наблюдала. Оттолкнувшись от стены, она, покачивая бедрами, приблизилась к нему, напоминая походкой не женщину, а скорее какую-нибудь крупную охотящуюся кошку вроде пантеры или львицы. Из глаз ее словно исходил зной. Плавно подняв ногу, она уместила ступню на стуле, у Пинтера между бедрами. Его лицо находилось как раз напротив ее груди.
— Мы знаем, ты, безусловно, все нам расскажешь. Всю подноготную. Вопрос только в том, будешь ли ты умницей и тогда отойдешь в мир иной быстро и безболезненно или же прикинешься дурачком и тогда заставишь нас все самим из тебя вытягивать. А конец все равно будет один и тот же. Тонтон, когда я указываю, убивает мгновенно, хотя ему это и не нравится. В нем есть что-то от животного. Как, признаться, и во мне.
Геката, потянув за бретельки, сняла топик и деликатно выпустила его из окровавленных пальцев. Наружу показался царственный бюст — чуть разрумянившийся, с отвердевшими сосками. Подавшись вперед, она играючи провела кончиками сосков Пинтеру по груди.
— Лично мне приятнее, если расставаться мы будем медленно и трудно. Время у нас есть. — Нагнувшись, она сипловато зашептала ему на ухо: — Мне нравится жечь медленно. Но я справедлива. Играй с нами по-честному, и все окончится быстро, ты даже не заметишь.
Он держался еще с минуту, стиснув до скрежета зубы, но, когда Геката, открыв улыбающийся рот, стала медленно слизывать кровь ему с подбородка, он сломался.
Откинув голову, Пинтер зашелся долгим воплем — не боли, но какого-то первозданного, атавистического ужаса, столь глубокого, что отказывал ум. Бездумным, первобытным воплем, полным безысходного, чем-то сродни неутоленной похоти отчаянья.
Отлетая эхом от стен, вопль этот кружился, словно жгут ядовитых испарений. Пинтер ткнулся головой Гекате меж грудей, как и она, содрогаясь от страсти, но только совсем иного оттенка.
— Ты можешь умереть приятно, — сказала она, — а можешь безобразно.
Приподняв ему снизу пальцем голову, она припала к его губам поцелуем, солоноватым от крови. Пинтер поперхнулся.
— Рассказывай, — шепотом велела Геката.
И он все рассказал.
Глава 59
Ангар, Балтимор, Мэриленд.
Воскресенье, 29 августа, 5.04.
Остаток времени на Часах вымирания:
78 часов 56 минут.
В комнате стояла абсолютная тишина.
— Последней жертвой стал Юрген Фройнд, работавший замдиректора Штуттгартского исторического музея. Одиннадцать лет назад он вышел из разведслужбы в отставку и от активной деятельности отстранился. Не был даже консультантом. А убили его, очевидно, в качестве превентивной меры те, кто так или иначе причастен к воскрешению «Конклава».
— А как давно начали происходить эти убийства? — спросил я.
— Все это тянется уже пару месяцев. У меня в Германии есть контакт — капитан Оскар Фройнд, сын Юргена Фройнда; он как раз занимается вопросами расследования. Оскар — активный член ГСГ-девять; именно он первым начал информировать меня по этому спектру. А нынче утром сообщил о смерти своего отца. — Черч взял печенюшку, какое-то время на нее смотрел, после чего положил обратно. Я редко видел его таким взволнованным; впрочем, причина была ясна. — Юрген являлся моим очень близким другом. И самым давним. Он был замечательным человеком, беззаветно служившим своей стране и миру в очень тяжкие времена. И несмотря на работу в такой организации, как «Свиток», оставался при этом человеком добрым и мягким. Не хватал преступников, не сетовал, что с ним может что-нибудь произойти. А убили его между тем с особой жестокостью.
— Каким образом?
— Убийца под видом туриста пришел в музей, где он работал, и выстрелил ему в шею стеклянным дротиком. Оскар просмотрел записи камер наблюдения: дротик был выпущен из специального пневматического ружья, замаскированного под фотокамеру. Судя по всему, такой выбор неслучаен: подобным оружием его отец пользовался во времена холодной войны, когда состоял в «Свитке».
— Чем был заряжен дротик? — живо поинтересовался Кто.
— Возбудителями лихорадки Эбола.
Кто расплылся в улыбке и даже чуть не произнес что-то вроде «круто», но вовремя заметил мой взгляд, обещающий медленную мучительную смерть, и вдруг резко заинтересовался состояниемсвоих ногтей.
— Тысяча чертей! — воскликнула Грейс, забыв об этикете. — Почему я ничего не слышала о вспышке…
— Никакой вспышки не было, — пояснил Черч. — И никто больше не оказался инфицирован. Врачи смогли идентифицировать симптомы достаточно быстро и поместили Юргена в изолятор. Даже Оскар мог с ним общаться только через видеокамеру. А после этого правительство запретило распространять какую-либо информацию о происшествии. Если истинная причина смерти когда-нибудь и всплывет, то будет подаваться как некое «случайное проявление». И никто, кроме Оскара, его начальства и нас, здесь присутствующих, — ну и еще киллера, — не знает, что это убийство. Оскару удалось даже просмотреть видеозаписи музейных камер.