— Что у нас по воздушной разведке?
— Птицы один, два и четыре на высоте одиннадцать километров. Птица три курсирует на трехстах метрах. Все отдаленные станции настроены на прием, инфильтрационные команды активизированы. Все готово к запуску, сэр.
— Хорошо, — с улыбкой кивнул Отто, глядя на просверки радара, направленного на юго-восток.
Глава 38
Сокото, Нигерия.
Шесть дней назад.
Доктор Ханс Кертиг чуть ли не пинком распахнул открывающиеся в обе стороны двери полевой операционной. Выйдя в закуток ординаторской, он сорвал с себя перчатки, маску и кинул их в мусорное ведро. Несколько минут врач стоял, играя желваками на лице и ничего не видя перед собой от бессильного гнева. Он даже не обернулся, когда вслед за ним вошла Фрида Йегер, бесшумно расстегивая на ходу хирургический халат в темных пятнах.
— Извини, Ханс, — сказала она негромко. Он в ответ промолчал; желваки все так же играли. — Ты сделал все от тебя зависящее. Иногда бывает…
Она осеклась на полуслове, когда врач, резко обернувшись, напустился на нее:
— Ты в самом деле так думаешь, Фрида? Прямо-таки все, что мог? Надо же, благодетель какой! — Под его напором она невольно сделала шаг назад. — Ты хоть понимаешь, что я все проделал без сучка без задоринки? Без сучка, черт возьми, без задоринки! — В углу рта у него пузырилась слюна. — Здесь, в Нигерии, гангренозных я оперирую уже четыре года. Я проделал двести операций. Двести! И ни разу — слышишь, ни разу — не было случая, чтобы у меня на столе умер больной. — Он кивком указал на двери операционной. — А здесь у меня за восемь дней под ножом гибнет уже шестой ребенок. И ты мне еще говоришь: дескать, оно бывает!
— Может, ты просто переутомился…
Не успев это произнести, Фрида Йегер уже пожалела, что так сказала. Глаза у Кертига полыхнули так, что казалось, сейчас подбежит и ударит. Но он лишь с горькой усмешкой отвернулся и, подойдя к умывальнику, стал драить руки так, словно хотел смыть с кожи всю реальность происходящего.
— Я не теряю пациентов, Фрида, — сказал он через плечо. — Можешь назвать меня упрямым бараном, но факты остаются фактами. Пациентов я не теряю. Ни здесь, ни в Кении, ни дома в Мюнхене. Черт возьми, не те-ря-ю! Ни со скарлатиной, ни с номой, ни с чем-то еще. Это тебе не богадельня с одной на всех аптечкой и упованием на волю Божью. И не послевоенная карета «скорой помощи». Ни у кого на всем континенте нет лучших показателей по спасению детей, чем у нас.
— Я знаю, Ханс, — слабым голосом согласилась она. — Но ведь они умирают, дети-то. И не у одного лишь тебя. Мы их тридцать потеряли за последний месяц с небольшим.
— Тридцать? — Кертиг забыл даже вытереть руки. — Ты что такое говоришь?!
Нома была ужасной болезнью — страшная форма инфекционной гангрены рта и щек, которой подвержены страдающие от недоедания дети в Африке, частично Азии и некоторых районах Центральной Америки. Почти всем пациентам было от двух до шести лет, и болезнь буквально поедала плоть их щек и ртов, оставляя там жуткие язвы и являясь почвой для вторичных инфекций. Однако с середины девяностых в Нигерию и другие очаги заболевания зачастили медицинские десанты из известных здравоохранительных центров Европы и Америки: «Штифтунг киндерхильфе», Голландский центр по борьбе с номой, «Лицом к Африке» и прочие. Как и этот лазарет в Сокото, все они проделали грандиозную работу, оттеснив болезнь и улучшив здесь состояние здравоохранения в целом. Сотни восстановительных операций безвозмездно проводили пластические хирурги «Интерпласта», возвращая детей к нормальной жизни. С тем, чтобы они продолжали жить. Болезнь — если не вести речь о запущенных случаях — уже не считалась смертельной; у нее были свои методы лечения и превентивной медицины. Через мировые гуманитарные организации наладилось снабжение продовольствием.
А тут вдруг такое: дети мрут от болезни, которая, казалось, больше не угрожала им смертельным исходом.
— Почему их умирает так много? — строго спросил он.
— Мы… не знаем.
— Ну вы хоть, боже ты мой, тесты проводили?
— Проводили.
— И что?
— Это именно нома. Но почему-то вдруг ставшая агрессивной.
— Ты имеешь в виду мутацию?
Фрида вначале нерешительно кивнула, но затем пожала плечами.
— Не знаю даже, как это назвать.