Узнав, что Д. П. Мирский похвалил новые стихи Владимира Луговского, Фадеев озорничает, смеется: «Но если уже такой книжный верблюд, как Мирский, отдает должное этой работе, — а признания других мне тоже известны, в том числе признания людей живой жизни, — значит это и правда хорошо».
И все же Фадеева волновало, как читателями и критикой будет встречена третья книга романа, которой он отдал так много сил. Но пришедшие из Москвы газеты успокоили его. «Победа писателя» — многозначительно озаглавила свою рецензию в «Литературной газете» Мариэтта Шагинян, а 3 апреля 1936 года в «Правде» в рецензии Алексея Суркова говорилось: «В умении показать большевистское чувство в его обыденной реальности — сила Фадеева-художника и его преимущество перед многими другими нашими писателями».
Выход третьей части склонил даже бывших противников в пользу интересного замысла Фадеева. По своей идейно-художественной завершенности эта часть — лучшая из всех написанных ранее. Но в доброжелательном отношении к роману сказалась и та атмосфера, которая установилась в литературной критике после постановления 1932 года и Первого съезда советских писателей. Сами собой отпали и казались надуманными недавние обвинения в подражании Л. Н. Толстому, требования отобразить все социальные уклады и т. д. Вопрос об отношении к классическому наследству уже не вызывал к тому времени двоякого толкования, хотя до предела упрощенный взгляд на русскую художественную классику бытовал еще многие годы. Что тут говорить, если даже имя великого Достоевского произносилось полушепотом или с гневом и неприязнью, как в речи В. Шкловского на первом писательском съезде, предложившем судить русского классика, «как изменника». «Последний из удэге» Фадеева был одним из тех произведений, в которых актуально, в духе современности ставились и решались проблемы, волнующие ум и душу. Критикам как бы вновь открылась морально-этическая и философская направленность произведения. «Мы читаем «Последний из удэге», — писала в своей передовой газета «Литературный Ленинград», — как книгу о прошлом, о настоящем, о будущем пашем. Потому что и бои гражданской войны, и дни мирного творческого труда, и грядущие битвы за социализм наполнены глубоко органической, единственно настоящей социалистической человечностью».
Подобное мнение о «Последнем из удэге» высказали и неискушенные в литературоведческих топкостях читатели. Рабочий Толпегин писал в газетной заметке, что первая часть «Последнего из удэге» кажется ему слабее остальных. «Но когда читаешь вместе три книги, то уже не чувствуешь слабости первой части». «Последний из. удэге» нашел широкий отклик в читательской аудитории. Приглашение «Литературной газеты» к обсуждению третьей части романа А. Фадеева не осталось без ответа. Одна за другой проходили на заводах, в клубах воинских частей, библиотеках читательские конференции, и, естественно, разговор об отдельной части превращался во многих случаях в дискуссию но поводу всего произведения. Уже некоторые газетные заголовки к текстам читательских выступлений отражают отношение массового читателя к роману Фадеева: «Это — книга о нас», «Оружие будущих боев», «Роман для миллионов», «Книга о мужестве», «Ценный вклад в литературу», «Победа советской литературы», «За нового человека». А дальневосточные колхозники прислали в редакцию журнала «На рубеже» письмо, адресованное Фадееву, писателю-земляку:
«Мы собрались, тов. Фадеев, в своем селе Майхе, Шкотовского района, чтобы почитать твою третью книгу «Последний из удэге».
До рассвета читали мы, наши дети, жены и другие односельчане (71 человек) и не могли оторваться от книги, пока не дочитали до конца. Шлем тебе, тов. Фадеев, наше партизанское спасибо за хорошую, правильную книжку о нас. Хоть и неловко признаться, ио когда прочитали нам, как белогвардейский выродок мучил рабочего Птаху, бил сапогом в живот, рвал тело шомполами, раскаленным болтом выжег рабочему человеку глаза, — прослезились партизаны, заплакали женщины. Сколько нашего брата замучили, как Птаху…
Лучше и не придумать, как Птаха сказал о беляках напоследок своей жизни: «Разве вы люди. Вы не люди, вы даже не звери. Вы выродки». И вот такие выродки стояли наверху нашей жизни, а нас — рабочих и крестьян — топили в крови за малейшую правду. Книга твоя — понятная и волнующая, тов. Фадеев. Побольше бы таких книг. Мы их на селе видим редко.
Хоть бы учителя, что ли, взялись за дело и почитали бы народу во всех деревнях такие книги. Не напрасно погибли тт. Лазо и некоторые другие герои, наши любимые боевые друзья. Мы их легко узнали под именами Петра Суркова, Игната Борисова.
Пусть знает контрреволюционная падаль, как живут теперь при Советской власти колхозники. Взять хотя бы наш колхоз «Красный охотник». Все колхозники имеют по корове, а кто по две. Живем сытно, чисто и в тепле. Одеваемся хорошо. Пошла у нас радостная жизнь, веселая, счастливая. И хотя за спиной у каждого из нас десятки годов, но крепки наши руки и зорки глаза. Пусть враг попробует сунуться к нам: мы вместе со своими сыновьями поможем Красной Армии бить врага.
Еще раз спасибо, тов. Фадеев, за приятное слово о партизанах. Шлем тебе привет ото всей деревни Майхе, которую ты описываешь в своей книге. Партизаны: Шелупайко Василий, Деменюк Филипп, Степан и Михаил, Дорошенко Никифор, Пономаренко Иван».
Теперь ясно, что взгляд Фадеева на страну социализма как на огромный дом согласия и мира на всех социальных этажах был проявлением страстной веры романтика в то, что его идеал (да и его ли только?), идеал миллионов, идеал лучших людей на земле не может, не должен терпеть жестоких деформаций.
Как показывает история литературы, романтики почти всегда идут от идеала к жизни, а не от жизни к идеалу. Это движение характерно и для Фадеева, и оно не только диктовало лучшие страницы его прозы, но порой и резко ограничивало диапазон его зрения, делало его взгляд слишком рационально выборочным.
Когда Фадеев узнал, что арестовано и немало его товарищей по подполью на Дальнем Востоке, он, как вспоминает Валерия Осиповна Зарахани, секретарь писателя, вышел на самого И. В. Сталина. Это случилось в 1937 году. Сталин сказал с неожиданной резкостью:
— С каких это пор советский писатель решил защищать врагов народа? У вас что, есть документы в их защиту? Или вы не доверяете органам?
Фадеев сказал, что он знает их по борьбе в годы гражданской войны как честных людей.
— Люди меняются, товарищ Фадеев. Таков закон диалектики. А врагов не надо защищать. Это безумие.
Рассказывают, как много лет спустя, уже где-то в 1956 году, к Фадееву в дом пришла женщина, сопровождаемая каким-то юношей, в которой он едва узнал одну из соратниц по подполью: она была седа, в морщинах и с почти безумными глазами… А когда узнал, пришел в ужас — в юности эта женщина была красавицей.
«Конвейер» репрессий сместил моральные ценности, буквально ослепил нравственный взор людей даже исключительного достоинства. Их голоса тоже влились в общий поток. Они не щадят «врагов», заголовки их заметок остры как боевые штыки. «Библия позора», «Бороться с маскировкой врага», «Фашисты перед судом народа». Кто авторы этих заметок? Владимир Ставский, Всеволод Вишневский или Алексей Сурков — писатели-боевики ворошиловской Красной Армии, громившие всех и вся направо и налево? Да нет же, на этот раз вышли «в бой» сугубо мирные жители литературного дома — Всеволод Иванов, Константин Федин, Юрий Олеша…