— Моя жена, — заметил он, — умерла много лет назад, и с тех пор я живу вон там на горе один.
Гиппократ поднял голову. Высоко над ними, на крутом утесе, над зелено-бурыми склонами горы Оромедон, белел акрополь Пелеи.
— И все же я не знаю настоящего одиночества, — продолжал старик. — Люди все время обращаются ко мне, я разделяю их счастье и знаю их тайны. Долгие годы занятий медициной как-то меняют человека, наверное, они наделяют его каким-то особым философским взглядом. И как бы то ни было, жизнь врача сама по себе счастливая жизнь. Я многого не понимаю из того, что ты задумал изменить в медицине, Гиппократ, но будь уверен, уже в этом ты найдешь свою награду.
Гиппократ поглядел на него и кивнул. Вскоре они достигли перекрестка, где Энею надо было свернуть. Когда они прощались, Эней сказал:
— До свидания, Пирам!
Продолжая путь, Гиппократ недоумевал, почему старик вдруг назвал его Пирамом. Впрочем, старики часто бывают рассеянны, и не известно еще, что принесет старость ему самому.
Когда он обогнул отрог горы Оромедон, перед ним открылась площадка, где он боролся с Клеомедом. Вот и разрушенная стена, у которой они стояли с Дафной, глядя на Галасарну, стояли рядом, совсем рядом. На утесах все так же насмешливо и зло посвистывали горные поползни.
Спускаясь по склону к морю, он думал: «Я буду жить, как старик Эней. Больные будут звать меня к себе, как они зовут его. Я буду делить с ними их печали, а может быть, и их счастье».
Наконец он подошел к дому своей бабушки. Когда он увидел колодец, пустые мехи для воды, корявые стволы олив, на него нахлынули воспоминания и перед его глазами с мучительной ясностью встала Дафна. Она прислонялась вот к этому дереву, и пряди черных волос обрамляли ее лицо. Ее глаза что-то говорили ему, ее губы улыбались. О, если бы она была с ним сейчас!
Повернувшись, он бросился по дорожке к дому и забарабанил в деревянную дверь. Там, внутри, он найдет спасение от своих мыслей! Но ему не открывали, и он оглянулся. Ветви оливковых деревьев, смыкавшиеся над дорожкой, были теперь покрыты густой листвой. А когда он стоял здесь с Дафной, на них были только мохнатые бутоны. С горы налетел порыв ветра, и по темно-зеленому своду побежали серебристые волны.
«Боги медом одарят вас», — так сказала им жена привратника, плюнув себе на грудь, чтобы отвратить беду. Он горько улыбнулся, а Дафна назвала ее пифией!
Кто-то возился с засовами. Вот они медленно отодвинулись, и дверь распахнулась: на пороге стояла сама пифия, подслеповато щурясь из-под седых косм.
— Гиппократ, Гиппократ! — хрипло засмеялась она. — Я так и сказала госпоже, что это ты. Она ждет тебя.
Он отдал ей плащ и дорожную сумку и побежал через дворик. Он слышал, как его зовет по имени слабый голос, который прерывался так, словно звавшая задыхалась. Когда он вошел в комнату Фенареты, он увидел, что ее худое морщинистое лицо стало еще более худым и бледным, чем раньше. Черные глаза оставались по-прежнему ясными, но они глубоко запали.
Фенарета протянула к нему дрожащую руку. Он взял ее и внимательно осмотрел. Она казалась совсем маленькой и тонкой, и на бледной прозрачной коже особенно четко выступали коричневые старческие пятна. Нагнувшись, он поцеловал старуху.
— Наконец-то, наконец ты пришел, — прошептала она, остановилась, чтобы перевести дыхание, и затем продолжала: — Очень тяжело быть одной, когда ты прикована к постели. Почему тебя так долго не было? Все меня забыли.
По морщинистым запавшим щекам покатились слезы. Гиппократ вытер их, уложил старуху поудобнее и поправил подушку. Фенарета улыбнулась.
— Когда я одна, — сказала она, — ты знаешь, что я иногда делаю? Я разговариваю с твоим дедом. Ну, конечно, когда никто не может этого услышать. А то еще подумают, что я сошла с ума. Он ведь умер уже так давно.
Гиппократ откинул покрывало и начал осматривать ее ногу, но старуха продолжала говорить, словно не замечая этого:
— Мы с твоим дедом очень хорошо проводим время. Я по-прежнему браню его, и это идет мне на пользу. Я ведь всегда повторяла, что брань идет ему на пользу, а он смеялся. — Она сама засмеялась. — Около меня не осталось ни одного человека, которого стоило бы бранить. Ты бы еще годился, но ведь тебя здесь нет. Когда твой брат Сосандр вернулся из Триопиона, он навестил меня. Вот кого можно бранить всласть! Какой приятный день мы с ним провели!
Фенарета улыбнулась этому воспоминанию и продолжала:
— Соседка навещает меня, да и слуги стараются, как могут. Меня переворачивает привратник. Для этого ведь не надо быть силачом. Такая я стала тощая старуха. Но стоит мне попросить чего-нибудь приятного, что бы это ни было, они говорят: «Ах нет, Гиппократ этого не позволил бы». Только и слышишь: Гиппократ то, Гиппократ се.