— Ты хочешь просить совета у человека столь молодого, как я?
— Да, хотя ты даже моложе, чем я думал. Лечи меня, другого выбора у меня нет.
Гиппократ слегка улыбнулся, пододвинул скамью к столу, и, сев напротив Эмпедокла, спросил:
— Итак, расскажи мне, на что ты жалуешься?
— Между элементами моего тела, — ответил Эмпедокл, — утрачена гармония и воцарилась вражда. Тебе достаточно будет восстановить гармонию между четырьмя основными элементами, из которых я слагаюсь, как слагается из них и вся вселенная, и ты меня исцелишь. И тогда, уехав с Коса, я прославлю тебя во всех городах мира, где только есть греки. — Он взмахнул рукой, сверкнув лиловым сапфиром. — Более того, я поведаю об этом далеким землям, где живут люди, ни разу не слышавшие имени Гомера и не знающие его стихов… если можно назвать их людьми.
Гиппократ терпеливо ждал, хорошо зная, что занемогший врач бывает самым капризным пациентом и что уменье расспрашивать больного — уже само по себе большое искусство. Всякий опытный врач скоро убеждается, что лишь дети и подростки бывают непосредственны в своих ответах. На остальных влияют прочно сложившиеся предубеждения и собственные идеи; сами того не замечая, они подчас мешают ему добраться до истины, нередко почти очевидной.
Гиппократ откинулся на спинку скамьи и медленно покачал головой.
— Здесь, в моем ятрейоне, ты не Эмпедокл, философ и поэт. Здесь ты не врач, не прославленный муж и не бог. Ты больной, который просит помощи.
Он взял камышовое перо, открыл чернильницу и пододвинул к себе небольшую полоску папируса.
— Сейчас твои гипотезы меня не интересуют. Говори со мной так, словно ты ребенок. Иначе я не смогу тебе помочь. Погоди, задавать вопросы буду я. Где у тебя болит? Когда начались боли? Что ты делал, когда они начались? От каких движений боли усиливаются?
Эмпедокл испустил тяжелый вздох.
— Ну хорошо, я снова стал мальчиком.
Гиппократ внимательно выслушивал его ответы, иногда что-то коротко записывая на папирусе. Когда он стал осматривать Эмпедокла, тот попытался снова заговорить, но, встретив суровый и даже сердитый взгляд, покорился, и осмотр был завершен в полном молчании.
Наконец Гиппократ положил перо и улыбнулся:
— Вот теперь ты можешь говорить.
И Эмпедокл заговорил, словно открылись створки шлюза.
— Я должен был бы тебя предупредить, что румянец на моих щеках не естественного происхождения. Уже больше месяца я пользуюсь притираниями, с помощью которых женщины пытаются освежить увядшую красоту.
— Да, я это заметил, как только вошел.
— И еще одно, — продолжал Эмпедокл. — Я исхудал. Никогда прежде я не был таким худым.
— Да, — мягко ответил Гиппократ, — я это вижу. Кожа на твоем животе дряблая и отвислая, словно полупустой винный мех. Очевидно, с начала зимы ты начал очень быстро худеть. Все признаки говорят об этом.
Эмпедокл кивнул, и Гиппократ продолжал:
— Разреши, я скажу тебе, как могу яснее, что тебя ждет в будущем, чтобы ты потом не упрекнул меня, будто я не сумел понять твой недуг. Ты испытываешь боли в ноге и в спине. Ты находишь облегчение от них, только когда сидишь совершенно прямо или стоишь неподвижно. Нога твоя, насколько я могу судить, здорова. Я полагаю, что злокачественная болезнь гнездится у тебя в позвоночнике. Вот здесь, пониже, я прощупываю большую шишку, а мышцы спины постоянно сводит судорога. Возможно, нам удастся излечить эту болезнь с помощью горячих ванн, наложения грязи, искусного массажа и растягивания на ложе, которое мы изготовим для тебя из дубовой доски. Мой брат Сосандр — настоящий мастер в подобных делах. Возможно, наше лечение исцелит тебя. Я хочу, чтобы ты надеялся на это. И уж во всяком случае, мы облегчим твою боль. Но если эта болезнь слишком злокачественна и не поддастся нашим усилиям, тогда, Эмпедокл, исход может быть только один.
Они посмотрели друг на друга.
— Ты полагаешь, что я умру?
— Да.
Щеки Эмпедокла под румянами посерели.
— Скоро?
Гиппократ развел руками.
— Это известно лишь богам. Месяца через четыре, быть может.
Эмпедокл с легким стоном отвернулся. Странным высоким голосом он произнес:
— Этого я и боялся. Благодарю тебя.
Наступило молчание. Потом Гиппократ мягко сказал:
— Теперь тебе надо отдохнуть. Быть может, ты хочешь принять ванну? Затем, надеюсь, ты сделаешь мне честь отобедать со мной, а после обеда прошу тебя разделить краткую беседу за чашей вина с моими помощниками. Позже мы, как обычно, встретимся в саду под платаном и обсудим, какое лечение избрать для тебя. Оно принесет тебе большое облегчение, каким бы ни был исход, — в этом я уверен.