Эмпедокл скользнул взглядом по дряблым складкам кожи на своем исхудавшем животе. Потом медленно встал, выпрямился, насколько позволяла больная спина, и хлопнул в ладоши, призывая рабов.
Гиппократ вышел, а близнецы принялись одевать своего господина. Они быстро и ловко облачили его в мягкий хитон из дорогой ткани, застегнули усыпанный драгоценными камнями пояс, тщательно расчесали седые кудри и бороду, а затем опрыскали его благовониями. Потом они подали Эмпедоклу бронзовое зеркальце. Он осмотрел себя, кивнул, и они, накинув ему на плечи лиловую мантию, удалились.
Когда Гиппократ вернулся, Эмпедокл сидел на скамье. Он поднял голову и внушительно сказал:
— Никто, кроме твоих ближайших помощников, не должен знать, что я испытываю боль или слабость. Если мне суждено покинуть это тело, я хочу сделать это с достоинством. У меня много последователей. Так пусть же никто не скажет, что видел меня побежденным. Если тебе все-таки не удастся исцелить меня, я буду просить, чтобы ты помог мне сразу расстаться с жизнью. Если суждено, чтобы от Эмпедокла осталось только воспоминание, пусть оно будет возвышенным.
Гиппократ обхватил старика за плечи и осторожно помог ему подняться. Эмпедокл оперся о его руку, и, медленно перейдя двор, они вошли в дом. Гиппократ предложил больному свою постель, и Эмпедокл после нескольких не слишком искренних возражений подчинился и с тяжелым вздохом лег отдыхать.
Они обедали вдвоем, но Праксифея то и дело заходила в комнату, приглядывая за слугами, и раза два вступала с гостем в разговор. Затем сотрапезники вышли в сад, ожидая, пока во внутреннем дворике закончатся приготовления к дружеской беседе. Посреди этого дворика, на который выходили комнаты обоих этажей, росла одинокая пальма. Вдоль стен для Эмпедокла и десяти асклепиадов были расставлены ложа и столики с чашами. На столе под пальмой Праксифея приказала расположить мех косского вина, амфору с водой, чаши и большой черный кратер, покрытый искусно нарисованными красными фигурами, которые изображали героев Троянской войны.
Когда все было готово, приглашенные возлегли на ложа, а Гиппократ, как председатель, налил вино в кратер и разбавил водой до той крепости, которая, по его мнению, подходила для серьезной беседы.
— «Вино раскрывает ум человека», — процитировал он, когда Дексипп, как младший среди асклепиадов, разнес наполненные до краев чаши, начав с Эмпедокла, и затем, по старинному обычаю, обойдя весь круг справа налево. Завязался веселый разговор.
Эмпедокл оказался блестящим собеседником, а Гиппократ и Сосандр соперничали друг с другом, выискивая все новые темы, рассказывая занимательные истории о городах и народах греческого мира. Эмпедокл сидел выпрямившись на краю своего ложа и с грустной улыбкой посматривал на молодых людей, которые в удобных позах полулежали на мягких подушках.
Сосандр произнес приветственную речь, восхваляя Эмпедокла. Тот ответил не менее любезно. Дексипп, которому Подалирий что-то шепнул на ухо, вышел в сад и вскоре вернулся с темно-зелеными ветками лавра. Свив из них венок, он почтительно возложил его на голову Эмпедокла. Затем Подалирий, который так сурово обошелся с Эмпедоклом при первой встрече, выпрямился во весь свой огромный рост и подошел к нему. Со смущенной улыбкой коснувшись венка, он сказал:
— Эмпедокл, ты заслужил этот венок своей замечательной жизнью и своим великим мужеством.
Эмпедокл ответил не сразу. Но на его красивом старом лице отразилось удовольствие, а седая борода еще больше задралась кверху.
— Венок! — воскликнул он. — Да, он подходит мне больше царского венца. Ведь венки носят боги. Когда я приезжаю в незнакомые города, люди бегут за мной, ожидая чудес. Я упиваюсь звучными фразами и отголосками собственного красноречия. Возможно, это покажется вам странным. Но ведь я не такой, как другие люди. В моей груди таятся смутные воспоминания, которые говорят мне, что некогда я был богом и снова стану им. Я мало сплю и много размышляю. Ко мне нисходят стихи, которые я должен дарить людям, и мысли о нескончаемом соперничестве между Любовью и Враждой во всем сущем.
Гиппократ слушал, улыбаясь и поглаживая свою черную бороду.
— Эмпедокл, — сказал он, — тебя заслуженно называют Великолепным, ибо великолепно твое видение мира и восприятие красоты. Но от медицины ты ушел очень далеко. А ведь когда-то ты был врачом, самым блестящим учеником прославленного Алкмеона. Ты строил предположения о назначении сердца и других органов тела. Но у тебя не хватало терпения проверять у постели больного, прав ты или нет. Ты предпочитал заниматься не телом человека, а всем сущим, не земной жизнью, а загробной, не разумом человека, а разумом бога. Из долин, где живут и трудятся остальные люди, ты поднялся на склоны Парнаса, где обитают Музы. Ты стал пастухом на этих горных склонах. Мысли и звучные фразы — вот твои овцы. Ты выпускаешь их на горные пастбища и не призываешь домой на ночь. И ты не можешь быть уверен, что все это — не пустые грезы. Тебе довольно видеть, что твои овцы красивы и несут на своих спинах лиловатые отблески пурпура, говорящие людям, чьи это овцы.