Гиппократ подошел к зеркалу и быстро провел гребнем по волосам и бороде. С крючка, которым пользовались его отец и дед, он снял свой плащ, накинул его, расправил плечи, и Дексипп, следивший за этой обычной процедурой, улыбнулся, подумав, что глаза его учителя блестят как-то не по-обычному.
* * *Тем временем Праксифея, как любезная хозяйка, продолжала беседовать с начальником триеры, укрывшись от солнца в тени пальмы. Фаргелия с интересом оглядела дворик, а затем подошла к Эмпедоклу.
— Могу ли я попросить у тебя сейчас совета в одном… одном очень щекотливом деле? — Она плотнее закуталась в свой белый плащ, и они перешли из тени на солнце. — Я вдруг почувствовала, что боюсь этих асклепиадов, и мне хотелось бы выслушать твое мнение. И почему только я не поговорила с тобой об этом еще на корабле! — Она в нерешительности умолкла, но затем, пожав плечами, продолжала: — Во-первых, согласятся ли асклепиады вытравить плод, если женщина сама их об этом попросит и предложит хорошую плату?
Эмпедокл удивленно посмотрел на нее.
— Я не знаю, каковы обычаи косских асклепиадов. В Книде, насколько мне известно, это делают. Там не следуют учению Пифагорейского братства.[5] Если цель такой операции — только уничтожение плода, пифагорейцы отказываются ее делать. Но почему, — он понизил голос, — ты просто не обратилась к какой-нибудь повитухе в Македонии?
— Эмпедокл! — оскорбленно произнесла Фаргелия. — Я говорю о моей рабыне Сафире — она стоит вон там в углу.
— А! Прошу тебя, прости мое заблуждение! — воскликнул Эмпедокл.
— Видишь ли, — быстро продолжала она, — я знала, что с бедняжкой может случиться такая беда, но, уезжая из Македонии, мы с ней думали, что все обошлось. Однако за время плаванья стало ясно, что нужно будет принять меры. Одна моя подруга умерла в мучениях через несколько дней после того, как побывала у повитухи. И я доверю Сафиру только врачу.
Помолчав, Фаргелия снова заговорила, но уже о другом.
— Ты беседовал с Гиппократом. Как ты думаешь, он примет приглашение царя?
— Полагаю, что нет, — покачал головой Эмпедокл.
— Не скрою от тебя, — продолжала она, — что царь велел мне пустить в ход все мое влияние, чтобы уговорить Гиппократа вернуться к нему. Я плохо его знаю, и мне страшно.
— Ну-ну, — сказал Эмпедокл. — Быть может, мне известно больше, чем ты думаешь. Гонец, которого я посылал к царю Пердикке, сообщил мне, что, по слухам, первой красавице Македонии приказано очаровать Гиппократа и привезти его обратно. «Если она потерпит неудачу, — уверял он, — ей не дозволено будет вернуться назад в Македонию». Это правда?
— Нет, — прошептала она. — Во всяком случае, не совсем. Я сама сказала царю, что вернусь с Гиппократом или вовсе не вернусь. Видишь ли, он… Видишь ли, я люблю его.
Эмпедокл пожал плечами.
— Ты вдова царского приближенного, который недавно умер. Но до этого — кем ты была?
В синих глазах Фаргелии вспыхнул гнев.
— Я вижу, ты кое-что знаешь о моем прошлом, но, наверное, очень мало. Мой названный отец нашел меня в коринфском храме Афродиты — мне было тогда несколько дней. Он вырастил меня и обучил разным искусствам и наукам, которым женщин обычно не учат, чтобы затем сделать из меня гетеру — подругу богатых людей. Он любил меня, как родную дочь, и все откладывал решение моей судьбы. Но в конце концов ему понадобились деньги. Первый же человек, купивший право на мое общество, тут же совсем меня выкупил, дал мне вольную и женился на мне. Обычно отцы покупают мужей своим дочерям за большое приданое. У меня с моим приемным отцом получилось наоборот: мужу было достаточно моей красоты, а приданое досталось отцу. — Она досадливо пожала плечами. — Я была обучена риторике, музыке и многому другому. После смерти мужа я могла бы прославиться, занимаясь ремеслом, для которого меня воспитывали. Но я не захотела этого. Не решилась, потому что успела узнать Гиппократа.
— До чего же хитер царь Пердикка, — заметил Эмпедокл. — Врачу, чьи услуги ему нужны, он предлагает не только богатство, но также и любовь и красоту.
— Ты мне поможешь? — спросила она. — Дашь мне совет? Как убедить его вернуться в Македонию?
Эмпедокл засмеялся.
— Ко мне часто обращались за советом больные. Но впервые такая красавица ищет у меня подобного совета. Ты можешь достигнуть желаемого. Врачи ведь, в конце концов, тоже люди. Впрочем, Гиппократ, — добавил он задумчиво, — не похож на других людей.
Он поглядел на Фаргелию с нескрываемым восхищением и продолжал:
— Ты красива, пленительна, умна. Боги наделили тебя всем. Моли о помощи Афродиту, и если она явится, «как вихрь», то скажет тебе, как некогда Сафо: «Кто ж он, твой обидчик? Кого склоню я милой под иго?»[6] — Он бросил взгляд на большой двор. — Вот идет ничего не подозревающий обидчик.