— Ты немного похожа на мою покойную жену. А большей хвалы я не могу воздать ни одной женщине.
* * *Обед прошел очень весело, но потом Эврифон сразу заторопился, ссылаясь на то, что в Книде его ждет много работы.
— Когда Дафна решит вернуться домой, отправьте ее с книдским рыбачьим судном — оно, как вам известно, заходит на Кос раз в два дня.
Поглядев на Праксифею, он добавил с усмешкой:
— Если она вздумает убежать от вас, не беспокойтесь. Значит, она отправилась домой вплавь с Ксанфием на спине. Я ведь и его тут оставлю: он расторопный слуга.
Неделю спустя Гиппократ стоял у постели бабушки. Он заметно осунулся от утомления. Старуха что-то бессвязно бормотала.
— Она съела свой ячменный отвар? — не оборачиваясь, спросил Гиппократ у Дафны, которая стояла рядом с ним, одетая в простой белый хитон из грубого полотна, какие обычно носили те, кто ухаживал за больными.
— Да, она хорошо поела. И все время что-то говорила. Почти осмысленно. Только она называла меня Гиппократом. Но, по-моему, она думала не о тебе, а о твоем деде: иногда она называла меня «милым» и просила меня вернуться и увезти ее отсюда. «Освободи меня из этой тюрьмы, — твердила она. — Освободи. Они убивают меня».
Гиппократ буркнул что-то невнятное и кивнул.
— Почему она бредит? — спросила Дафна.
Гиппократ, ничего не ответив, наклонился к больной, откинул покрывало и несколько минут следил за ее тяжелым дыханием. При каждом вдохе кожа на боках между резко выступавшими ребрами втягивалась еще глубже. Левая половина груди вздымалась выше, чем правая, и Гиппократ, опустившись на колени, прижал к ней ухо; затем он выслушал и правое легкое.
— Как я и опасался, у нее воспаление легких. А ведь она так худа и так стара! — Пощупав лоб старухи, он продолжал: — У нее жар. Его порождает сгущение неочищенных влаг, которое сейчас происходит в ее теле. Оттого-то ее мозг поражен бредом и она не понимает, что мы ей говорим. Завтра или послезавтра наступит кризис. Во время кризиса влаги сварятся, и ей сразу станет лучше или же… — Тут он отвернулся и тихо закончил: — Или же она быстро умрет.
— Болезнь, — заговорил он, опять наклонившись к больной, — гнездится в легких. А кости ноги пока продолжают заживать. Надо почаще менять подстилку из шерсти, чтобы ей было сухо лежать. Я помогу вам с Праксифеей, если нужно будет ее повернуть.
Праксифея поджидала их в перистиле.
— Целительные силы природы, — сказал Гиппократ, — велики в теле Фенареты. Ей стало немного лучше. Но скоро должен наступить кризис в воспалении легких — и тогда мы будем знать наверное. Боги могут оказаться милостивы к ней, как они оказались милостивы ко мне, ниспослав двух таких помощниц, как вы.
— Боги помогают тому, кто сам себе помогает, — заметила его мать.
Гиппократ прошел по перистилю и свернул в экус, где любил сидеть в свободное время. Все жилые комнаты располагались в ряд по одной стороне дворика. Справа от главной спальни, которая называлась таламус, где сейчас лежала Фенарета, находилось обширное помещение гинекея, а слева — экус, комната для приема гостей. Дальше налево, за экусом, была кухня, а за ней — укромное отхожее место. Жилые комнаты выходили на южную сторону солнечного дворика, от которого их отделяли лишь колонны перистиля. Крыша перистиля защищала широкие дверные проемы от прямых лучей жаркого солнца.
Праксифея кивнула Дафне, и они направились в кухню. Там Праксифея зажгла сухой камыш в очаге от огонька масляного светильника и повесила над вспыхнувшим пламенем железный котелок. Через несколько минут она уже наливала в миску разогретую похлебку.
— Вот отнеси ему, — сказала она, передавая миску Дафне. — И немножко поболтай с ним. Надо же и тебе отдохнуть. Я посижу с Фенаретой, а твой раб приготовит ужин.
Дафна отнесла дымящуюся миску в экус и поставила ее на табурет перед Гиппократом.
— Твоя матушка велела тебе съесть похлебку, а мне приказала последить, чтобы ты не дал ей остынуть.
Он посмотрел на нее.
— Не знаю, как благодарить тебя за твою помощь. Ты помогла нам гораздо больше, чем принято помогать таким дальним родственникам.
— Я делала это охотно. — Дафна посмотрела ему прямо в глаза и на этот раз не отвела их.
Какое-то неведомое чувство обожгло Гиппократа, как в тот раз, когда он открыл дверь и внезапно увидел ее. Вот и тогда она так же смотрела на него, и ее глаза, казалось, что-то говорили ему.
— Я никак не могу разобрать, какого цвета твои глаза, — сказал он. — Я пытаюсь решить это со времени нашей первой встречи на вилле Тимона. Тогда мне показалось, что они синие. Теперь я сказал бы, что они зеленовато-карие.