Дом Кефала был белым одноэтажным квадратом, внутри которого находился большой открытый двор, а также несколько двориков поменьше. В одном из них они столкнулись с самим Кефалом. Он расхаживал взад и вперед, угрюмо поглаживая вьющиеся черные усы.
— Я рад, что ты пришел, Гиппократ, — сказал он. — Мой бедный раб уже больше не узнает меня.
Гиппократ оставался в комнате больного необыкновенно долго — так по крайней мере показалось Кефалу. Наконец асклепиад вышел, но лицо его было мрачно.
— Тело больного больше не в силах противиться лихорадке, — сказал он. — С ним остался Подалирий, он сделает все, что в человеческих силах, но боюсь, что юноша должен умереть.
Кефал долгое время молчал. Потом он хрипло сказал:
— Мой раб был очень красивым юношей, и к тому же хорошо образованным. Ты и представить себе не можешь, какая это для меня потеря.
Они продолжали беседовать; Гиппократ искусно перевел разговор на прошлое и стал расспрашивать Кефала о его юности и женитьбе. В конце концов Кефал рассказал Гиппократу о всех своих надеждах, разочарованиях и горестях. Умирающий от лихорадки раб был не первой его такой привязанностью. Он женился потому, что хотел изменить свою жизнь, хотел иметь сыновей. Но все получилось иначе. Он жаловался, что жена его неразумна и сварлива, между ними постоянно вспыхивают ссоры, в которые к тому же вмешивается теща. Кефал откровенно обрадовался, когда Гиппократ предложил, чтобы обе женщины пришли к нему в ятрейон.
К тому времени, как к ним подошел Подалирий, Кефал заметно повеселел. Провожая врачей до наружной двери, он сказал Гиппократу:
— Теперь я могу исполнить очень приятное для меня поручение. Мне даже жалко, что я сам не врач! Ты должен навестить Фаргелию — она сняла у меня вон тот домик. Ведь вы в Македонии были большими друзьями, не так ли? Вон ее служанка. — Он указал на улицу. — Она поджидает тебя у дверей и уж не даст тебе пройти мимо!
Кефал, покручивая усы, смотрел, как служанка заговорила с Гиппократом, и громко захохотал, увидев, что тот последовал за ней в дом, а Подалирий быстро пошел по направлению к ятрейону.
Однако зеваки, слонявшиеся по улице, заметили, что Гиппократ вышел из маленького домика спустя всего несколько минут. Вернувшись к себе, он увидел поджидавшего его Подалирия.
— Надеюсь, ты простишь меня, — заметил тот, — если я скажу, что ты поступил мудро, не задержавшись у Фаргелии. На улице много глаз. Но я хотел спросить тебя, почему ты так уверен, что раб непременно умрет?
— Войдем в приемную, — сказал Гиппократ и продолжал, когда они сели. — Убедило меня в этом лицо раба. Такие лица я видел и прежде, так же как и ты. Однако полагаться на такие признаки можно, только зная все течение болезни. Этот раб не страдал никаким хроническим недугом, из-за которого его лицо могло бы так осунуться, не было у него также ни бессонницы, ни сильного расстройства желудка, ни недостатка в пище. Если бы его лицо сделалось таким по одной из этих причин, то с заключением об опасности его болезни надо было бы подождать еще день и ночь. Если же ничего подобного нет, то это признак смертельный. Лицо человека при приближении смерти говорит само за себя, но я заметил еще и следующие признаки: если у больного при острой лихорадке, или при воспалении легких, или при френите, или при болезни головы руки носятся перед лицом, что-то напрасно ищут, собирают соломинки из подстилки, щиплют покрывало или шарят по стене, то все это предвещает смерть.
— Да, — сказал Подалирий. — Я много раз видел такие движения и такие лица. Больные эти умирали, но не всегда. Я хорошо помню, что некоторые из них выздоровели. Однако, — тут он ударил себя кулаком по ладони, — ведь у этих же больных было сильнейшее расстройство желудка! Клянусь богами, ты прав, Гиппократ! Я старше тебя и видел гораздо больше больных, и все же ты умеешь выводить общие правила, а я — нет.
— Наверное, дело в том, — скромно сказал Гиппократ, — что я хоть и коротко, но записываю историю каждой болезни. А потом эти записи помогают мне делать общие выводы.
— Учитель, — запинаясь от смущения, сказал Подалирий, — не уезжай в Македонию. Останься с нами.
И Подалирий, стыдившийся любого проявления чувств, быстро отвернулся и отдернул занавес на двери.
Увидев бежавшего через двор Никодима, он окликнул его.
— Этот юноша, — объяснил Подалирий Гиппократу, — очень прилежно занимается гимнастикой с того самого времени, как ты говорил с ним в первый раз.
— Я чувствую себя гораздо лучше, — перебил его Никодим и бросился к Гиппократу, собираясь поцеловать ему руку, однако тут же спохватился и выпрямился.