Судьи закивали и обменялись улыбками. Эту историю в Греции знали все. Кто не слышал о том, как олимпийским судьям было доложено, что наставник Пейсирода — не мужчина, а переодетая женщина? С нее сорвали одежду и приговорили к смерти, которой подлежит любая женщина, осмеливающаяся присутствовать на играх, посвященных Зевсу. Но она умело защищалась, ссылаясь на то, что она — дочь Диагора и сестра трех олимпийских победителей. Судьи смягчились и простили ее, но постановили, что с этих пор в Олимпии все наставники атлетов должны ходить нагими, как и сами атлеты.
— Пейсирод, — продолжал главный судья, — в этом году будет оспаривать венок в состязаниях мужчин. Я предупредил эту женщину, что ей нельзя присутствовать на играх, посвященных Аполлону. Согласны ли вы со мной?
Раздался смех, послышались шутки, но никто не стал возражать главному судье.
— Однако я позволил ей и дальше заниматься с сыном, ибо упражняются бойцы не в присутствии бога. Да к тому же все три родосских города просили меня об этом.
Судьи вышли все вместе и остановились под аркой на верхней площадке широкой каменной лестницы. Внизу под ними расстилался огромный двор, со всех сторон окруженный крытой колоннадой. Во дворе и среди колонн повсюду стояли нагие мужчины и юноши — их было несколько сотен. При появлении судей наставники атлетов вышли из своего помещения и направились к своим ученикам. Юноши выстроились по одну сторону двора, а мужчины по другую, разбившись на группы по виду состязаний — бегуны, прыгуны, метатели диска, метатели копья, борцы. С ними соседствовали участники пятиборья, которым предстояло меряться силами и в беге, и в прыжках, и в метании, и в борьбе. Далее стояли кулачные бойцы, участники бега на длинную дистанцию и бега в полном вооружении и, наконец, участники жестокого панкратиона, сочетавшего борьбу с кулачным боем.
Судьи все вместе обошли двор, останавливаясь перед каждой группой. Каждый наставник называл имя своего ученика, его отца и матери. Сопровождавший судей писец тщательно сверял его слова с тем, что было занесено в свиток.
Когда они подошли к кулачным бойцам, Гиппократ с любопытством посмотрел на дочь Диагора. Она была одета точно так же, как и остальные наставники, а ее волосы были коротко подстрижены. Он усмехнулся про себя, заметив жесткие черные волоски на ее верхней губе и подбородке. Природа как будто хотела помочь ей в ее стремлении походить на мужчину. Черты лица у нее были грубые, выражение вызывающее. Очень широкие плечи и плоская грудь также делали ее непохожей на женщину. Мышцы длинных рук были прекрасно развиты. Ее мягкая походка напомнила Гиппократу движение тигрицы, которую он видел в Македонии. В ее сыне чувствовалось то же гибкое неторопливое изящество.
Когда Ференика назвала имя своего сына и имена его родителей, главный судья, повернувшись к кулачным бойцам и борцам, сказал так, чтобы его услышали все:
— В оде Пиндара, начертанной золотом на стене храма Афины в Линде, дед этого молодого человека назван «честным бойцом», который «идет прямым путем, далеким от дерзкого высокомерия». Так пусть же все, кто собирается здесь бороться или биться на кулаках, будут биться и бороться честно, как Диагор.
Следующей была очередь Клеомеда. Буто выступил вперед, сжимая в руке жезл с развилкой — знак наставника.
— Клеомед, сын… — тут Буто басисто кашлянул —…сын Тимона и Олимпии, живущих в Мерописе. Оба родителя — греки.
Когда наконец все были опрошены и писец сверил свои списки, наставники ушли из гимнасия, а участники игр столпились вокруг главного судьи. Поднявшись по ступенькам лестницы, он обратился к ним:
— Вы все допущены к состязаниям. Если вы упражнялись с усердием, достойным Триопионских игр, и если вы не повинны ни в каком бесчестном поступке, то смело покажите, на что вы способны. Вы будете состязаться в присутствии Аполлона Триопионского. Итак, посвятите ему все силы, не жалея себя. Это — Арете.[15] Арете особенно угодна Аполлону.
После этого молодые люди разошлись по своим раздевальням. Глядя им вслед, Гиппократ любовался красотой их обнаженных загорелых тел. Их движения были изящны и уверенны, в них чувствовалось упоение жизнью.