Мужчины и женщины, собравшиеся под колоннадой портика, носили дорогие одежды. Это все были люди весьма образованные, и они слушали Геродота с величайшим интересом. Внимательно следил за его речью и Гиппократ, пока не было упомянуто имя Сафо, но после этого он уже ничего не слышал. Оратор, храм, люди вокруг — все исчезло, и он видел только Дафну, слышал только слова Сафо: «Яблочко, сладкий налив, разрумянилось там, на высокой ветке» — и шепот Дафны: «Ах, Гиппократ!»
Он отвернулся и посмотрел на море. Но вместо моря он вдруг увидел живую Дафну и встретил ее взгляд. Дафна улыбнулась и тут же опустила глаза. Она стояла у дальнего конца портика, прислонившись к перилам, отделявшим его от стадиона внизу.
— Вот она! — шепнул Гиппократ брату и, к немалому его удивлению, начал поспешно пробираться сквозь толпу. Однако это удивление сменилось радостью, когда Сосандр увидел Дафну, рядом с которой остановился Гиппократ.
— Как она хороша! — прошептал он про себя. — Как хороша!
Пиндар, который видел эту сцену, тоже все понял.
Но Гиппократ, казалось, не замечал никого, кроме Дафны. Когда он приблизился, она смутилась и растерянно указала взглядом налево. Только тут он обнаружил, что рядом с Дафной стоят Эврифон и Олимпия. Эврифон посмотрел на него, но даже не кивнул, словно они не были знакомы. Олимпия улыбнулась ему любезнейшей улыбкой и что-то шепнула Эврифону.
Гиппократ повернулся к оратору, но слова Геродота по-прежнему не доходили до его сознания. Несколько минут спустя он наклонился к Дафне и прошептал так, чтобы услышала она одна:
— Яблоко на высокой ветке по-прежнему самое румяное, по-прежнему самое сладкое, но садовник рядом с тобой сердито хмурится и ничего не говорит.
Дафна быстро посмотрела на него.
— Зачем ты… — Ее щеки вспыхнули, губы задрожали, а на глазах блеснули слезы. Она отвернулась.
Гиппократ отошел, мысленно упрекая себя за опрометчивость. Люди вокруг громко смеялись. Видимо, Геродот не скупился на шутки.
— Да, — вновь услышал он голос оратора, — вы, восточные доряне, горды и держитесь особняком. Вы не позволяете другим грекам молиться в вашем храме. Вы не допускаете других греков к участию в ваших атлетических играх. Не то видим мы в остальной Греции. Любой свободнорожденный грек может выступить на играх в Олимпии, в Дельфах, в Немее, в Коринфе, но только не здесь, не на пышном празднике Аполлона Триопионского. Кулачный бой родился здесь, и вы посылали могучих кулачных бойцов и панкратиастов завоевывать победные венки на всех общеэллинских играх. Много лет назад этот союз из дорического шестиградия стал дорическим пятиградием. Гали-карнас был исключен из него только за то, что один из наших атлетов увез с собой треножник, полученный им в награду, а не посвятил его Аполлону, как того требовал закон. Сейчас я прочту вам из моей истории, как все произошло на самом деле, ибо об этом рассказывают по-разному и часто неверно. «Один галикарнасец, по имени Агасикл, одержал на состязании победу, но нарушил правило: треножник унес к себе домой и там повесил на гвозде. За эту вину пять остальных городов, Линд, Ялис, Камейр, Кос и Книд, исключили шестой город Галикарнас из участия в общем святилище».[16]
Среди слушателей послышался ропот, но Геродот поднял руку, призывая к молчанию.