— Когда во время жгучей лихорадки нога распухает — я видел это и прежде, — то возникает опасность такой вот внезапной смерти.
Предупредив Ликию, что он скоро вернется, Гиппократ вышел из ее дома и свернул на дорогу, ведущую в горы. Поднимаясь все выше, он старался понять, почему кончина Фаргелии так его потрясла. Он неоднократно видел, как умирают люди, и научился скрывать свои чувства, но ощущение поражения и печаль всякий раз свинцом давили его грудь. Однако сегодня было не только это.
«Жалость — вот то качество, которое, по-моему, отличает врача от других людей». Так сказала Дафна на террасе виллы архонта.
Достигнув вершины, он остановился. У его ног лежала маленькая гавань, полная деловитой суеты. Он смотрел вниз, но ничего не видел, не замечал ни ветра, охлаждавшего его горящее лицо, ни плаща, хлопавшего его по ногам, ни ласковых лучей солнца. Он слышал только нежный голос — в его ушах вновь звучали слова Фаргелии: «Лишь краткий срок, чтобы угождать живым, но вечность вся, чтоб умерших любить». У тебя на глазах слезы, Гиппократ… «Да, теперь ты мой навеки — до конца той жизни, что мне осталась, и всю мою смерть… Что ждет за могилой?.. Да, именно ее я и искала — любви более высокой, в которой есть место не только телу… А когда тела не останется вовсе… будет ли бог любить меня?.. Вот ты и идешь со мной…»
Гиппократ медленно спустился в город. Позднее он зашел в дом Ликии. Эврифон, сообщила она, приходил, покачал головой и ушел.
Гиппократ выслушал ее, а потом сказал:
— Позаботься, чтобы ее похоронили со всеми положенными обрядами. Фаргелия, наверное, этого хотела бы. — Помолчав, он добавил — Я не пойду ее провожать. Так будет лучше. Но я заплачу за все. Найми плакальщиц.
Когда он вернулся еще раз, чтобы посмотреть, все ли сделано как должно, Фаргелия, завернутая в голубой хитон, уже лежала в дорогом гробу. В руке она держала медовую лепешку для Цербера, а в зубах — медный обол, чтобы заплатить Харону за перевоз.[17] Ее голову окружали волны золотых волос, а лицо было исполнено спокойствия смерти.
И Гиппократ спросил себя, как спрашивали несчетные мириады людей: «Что такое жизнь? Откуда она возникает? И что ждет за могилой?»
Глава XVII Буто
На следующее утро архонт Тимон очень рано проснулся на своей триере, стоявшей в книдской гавани. Кроме него, там ночевали его жена и слуги. Гребцов устроили в городе. Архонт поднялся на палубу. Рассвет только-только занимался, было холодно, и канаты намокли от обильной росы, которая еще капала с рей. Олимпия вышла вслед за ним, ежась от утренней свежести.
— Я не спала всю ночь, — пожаловалась она. — Я, не переставая, думала о нашем бедном Клеомеде. Во всем виноват Гиппократ: он вскружил голову Дафне. Если бы можно было как-нибудь устранить эту помеху, Эврифон выдал бы дочь за нашего сына. Как ты предполагаешь это сделать?
— У меня на сегодня очень важные планы, — ответил Тимон. — Я все улажу.
— С тех пор как я вышла за тебя, — ответила Олимпия, — я не помню дня, когда у тебя не было бы каких-нибудь важных планов. Вот почему, милый, ты столь многого добился и так прославился.
Тимон польщенно улыбнулся и хотел было поблагодарить ее, но она продолжала:
— Однако у тебя никогда не хватало времени для нашего сына. А с тех пор как Буто стал его наставником, Клеомед держится со мной очень странно. Но у тебя по-прежнему нет для него времени. Даже Буто говорил, что он ведет себя странно. Вот почему я просила Гиппократа понаблюдать за ним и попробовать его вылечить. Впрочем, у меня была на это и другая причина. Когда ты так не вовремя пригласил Гиппократа к нам на виллу, чтобы он осмотрел Пенелопу, он встретился с Дафной еще до приезда Клеомеда — я сама их видела. Это было очень дурное предзнаменование. И я решила, что правила поведения, обязательные для асклепиадов, не позволят ему вмешиваться в наши семейные дела, если я обращусь к нему, как к врачу. Но, очевидно, было уже поздно. Послушай же…
— Погоди, — перебил ее Тимон. — Дай мне досказать. Я собираюсь сегодня еще раз поговорить с Эврифоном. Это и есть те важные планы, о которых я упомянул. Эврифон — человек разумный, и я все улажу, каких бы денег мне это ни стоило. Я нашел путь, как обогатить Эврифона, и он ни за что не откажется. А Клеомед, когда женится на Дафне, конечно, остепенится. Она найдет, чем его занять в часы, свободные от службы государству.
— Но послушай же, — повторила Олимпия, повышая голос. — Дафна не образумится, пока ты не отделаешься от Гиппократа. Ах, если бы его любовница увезла его в Македонию, чтобы он остался там навсегда!
— Ты говоришь о Фаргелии? — прервал ее Тимон. — Да, кстати. Я слышал, что Фаргелия умерла. Вчера. Очень грустно!