Олимпия взглянула на море.
— Я заметила, что помещение, где хранится масло и где ты растираешь больных, расположено рядом с хранилищем.
Она умолкла и внимательно посмотрела на Буто. Его губы медленно-медленно расплывались в хитрой усмешке. Он прикрыл рот огромной ладонью.
Внезапно он сказал:
— Мне пора, — и пошел по палубе, говоря: — Мне нельзя опаздывать. Пора браться за работу.
Олимпия последовала за ним. Буто вспрыгнул на перила, повернулся и начал спускаться по веревочной лестнице. Потом вдруг задержался и повис за бортом, ухватившись за перила и глядя на Олимпию с веселой усмешкой.
— Чего только мы вместе не сделаем! Вот уж план так план!
Он захохотал, откинув голову. Олимпии показалось, что его слышат по всей гавани и даже среди гор.
В зеркальной воде отражались соседние триеры и дома на обрывах. Косые лучи восходящего солнца одевали их золотым сиянием. Солнце озарило и спутанные волосы Буто, превратив их в щетинистый ореол. Он снова захохотал, как развеселившийся сатир.
— Буто, замолчи! — хрипло прошептала она и, перегнувшись через борт, схватила его за волосатую руку. — Буто, что ты задумал! Будь осторожен, только никого не трогай! Никого… никого не убивай, даже Гиппократа. Мне страшно подумать, что ты можешь натворить.
Глава XVIII Ктесий
Гиппократ тоже проснулся в это утро очень рано, проведя беспокойную ночь. Он сел на постели, протер глаза и поглядел на дворик. Там, завернувшись в одеяла, прямо на земле спали другие постояльцы.
На душе у него было невыносимо тяжело. Раз Дафна отказала Клеомеду, ему как будто следовало воспрянуть духом, но он испытывал только уныние и горькую обиду — ведь Эврифон поверил поклепу, возведенному на него Олимпией. С Эврифоном пока говорить нельзя. Это было ясно. А Дафна… что думает о нем Дафна после своего свидания с Фаргелией? Нет, он не может объяснить им, что отцом ребенка был царь Пердикка, — это тайна, доверенная врачу умирающей. Да если бы они и узнали правду, это не помешало бы им считать, что он был любовником Фаргелии в Мерописе.
Он сел на постели. Так нельзя. Он не станет унижаться перед Эврифоном, он выждет своего часа. На закате отплывет корабль, который должен зайти в Меропис. Он уедет с ним… но до этого, может быть, ему как-нибудь удастся…
Он тихо встал на ноги, стараясь не разбудить Клеомеда, спавшего рядом на соломенном тюфяке.
Гиппократ посмотрел на спящего. Несмотря на свое могучее тело, Клеомед был еще совсем мальчиком и обладал всей красотой юности. Черты его лица были тоньше, чем у Буто, и все же разительно походили на черты старого бойца. Просто удивительно, как Тимон до сих пор не заметил, что юноша, которого он считает своим сыном, — вылитый Буто.
Клеомед заворочался и что-то пробормотал. «Кажется, в отличие от меня, мысль о Дафне не лишает его сна», — подумал Гиппократ.
Однако, словно отвечая ему, Клеомед перекатился на бок и сказал громко и ясно:
— Я умею быть кротким! — и, помолчав, добавил: — Дафна! Дафна!
Он испустил тяжелый вздох, но вскоре опять начал дышать равномерно.
Это значит, думал Гиппократ, что мозг просыпается и встречает сны. Завеса дремоты все еще не пропускает света дня, но внутри, в обители памяти, уже забрезжили огни, он сейчас видит Дафну и разговаривает с ней.
Пробираясь между спящими во дворике, Гиппократ направился в умывальную. Затем, оставив свои вещи под присмотром сонного слуги, он позавтракал и ушел в горы, чтобы побродить там и хорошенько все обдумать.
Когда он проходил мимо дома вдовы Ликии, то, повинуясь безотчетному порыву, остановился и постучал в дверь. И только тогда спохватился, что час еще чересчур ранний. Но ничего не поделаешь — теперь остается только ждать. Несколько минут спустя служанка открыла дверь.
Он извинился за столь ранний приход и спросил, встала ли вдова. Рабыня, казалось, не знала, что ответить, но тут к ним через дворик донесся веселый голос:
— Скажи Гиппократу, что я сейчас к нему выйду. Пусть немного подождет. Я уже совсем готова.