Гиппократ поднимался все выше. Он видел внизу городские крыши, заглядывал в кривые улочки, во внутренние дворики, словно какой-нибудь бог. И ему начинало казаться, что его собственная жизнь со всеми ее трудностями осталась там, далеко внизу, и он созерцает ее со стороны, как жизнь других людей.
До него еле слышно доносилась музыка города: разноголосое пенье петухов, лай собак, надрывный рев осла, веселые крики детей, дрожащее блеянье козлят и коз, напевные вопли уличных разносчиков — все эти привычные звуки сливались теперь в один торжественный гимн. Прохладный уличный воздух был напоен запахом камышового дыма, который тысячи очагов, где готовился завтрак для всей семьи, воссылали к небу, словно дым жертвенных курений.
К исходу утра Гиппократ обрел душевный мир. Он начал обдумывать, как возьмется теперь за дело, вернувшись в Меропис. Мысль о возвращении была ему приятна, но не приносила счастья. Счастье, думал он, когда, вернувшись в город, сел за свой обед, — это совсем другое. Потом он отправился бродить по улицам города. Купив плащ в подарок матери, он отыскал цирюльню, но в ней было полно народу. Ожидавшие оживленно обсуждали Триопионские игры. Когда очередь дошла до Гиппократа и цирюльник уже подстригал ему бороду, он вдруг услышал свое имя.
— А речь Гиппократа мне совсем не понравилась. Я так и не понял, о чем он говорил.
— Да он и сам этого не понимал, — откликнулся другой голос, и все кругом захохотали. — Рассказывают, что он думает только о женщине, которая приехала лечиться у Эврифона. А вы слышали, она умерла.
Гиппократ вышел из цирюльни и печально направился к холму, где стоял дом Эврифона. Там, спросив у привратника ключ, он прошел прямо в книгохранилище. Дверь примыкавшей к нему палестры была закрыта, так как растирания производились там только по утрам. Некоторое время он спокойно читал, но вдруг его внимание привлек какой-то звук. В стене, отделявшей палестру от книгохранилища, было окно — и теперь невидимая рука медленно и бесшумно задвигала изнутри ставню. Кто бы это мог быть? Кому понадобилось подглядывать за ним? А впрочем, неважно.
Он пытался понять, что убило Фаргелию. Отложив свитки, он принялся расхаживать взад и вперед по дворику. Потом внезапно остановился и ударил кулаком по ладони.
— Тут есть какая-то связь. Какая-то общая причина должна стоять за этой последовательностью событий: лихорадка у первой женщины, операция у второй, а затем лихорадка, вздутые вены, распухшая нога и внезапная смерть. Что переходит от одной больной лихорадкой женщины к другой и тоже вызывает у нее лихорадку? Я чувствую, что разгадка где-то рядом. Что наносит внезапный удар из вздутых вен — и может быть, по самым венам, — убивая мгновенно? Меня не соблазнит самый простой ответ, я не скажу, что в тело вселяется злой дух. Нет! Это объясняется естественными причинами. Тут не может быть сомнения. Однако делать выводы из одного случая опасно. Все же, если мне доведется несколько раз наблюдать подобное явление, то, быть может, когда-нибудь я и открою причину, настоящую причину. А пока мне остается только записывать, запоминать, сравнивать.
Тут его отвлек скрип двери, ведущей в дом Ктесиарха. На пороге появилась маленькая фигурка Ктесия, одетого в коротенькую юбочку. Мальчик подбежал к Гиппократу и посмотрел на него, словно собираясь с ним заговорить. Гиппократ улыбнулся и сел, чтобы малышу не нужно было задирать голову.
— Сколько тебе лет?
— Уже почти семь. Можно мне пощупать твои мышцы?
Гиппократ послушно выполнил его просьбу и старательно напряг бицепсы. Мальчуган пощупал их обеими руками и серьезно кивнул.
— Дафна сказала мне, что ты силен, как Геракл. Он ведь был твоим пра-пра-прадедом, правда?
Гиппократ пожал плечами.
— Говорят. А ты сейчас идешь навестить Дафну?
— Да. Мы будем купать черепаху.
— Ты не отнесешь от меня Дафне одну вещь?
Ктесий кивнул. Гиппократ отрезал небольшой кусок от чистого папируса, лежавшего на столе рядом с письменными принадлежностями, и написал:
«Я возвращаюсь на Кос. Я останусь там врачевать и учить. Могу ли я надеяться, что ты полюбишь меня? Пришли ответ с Ктесием или просто попроси его сказать мне «да».
Он скатал папирус в трубочку и запечатал его.
— Отнеси этот свиток Дафне, хорошо? Только никому другому его не отдавай. Беги скорее.
Ктесий взял свиток и засунул его в висевшую на поясе сумочку, где хранились цветные камешки и еда для черепахи. Гиппократ открыл тяжелую входную дверь и смотрел, как мальчуган бежит через двор к дому Эврифона.
Некоторое время он ждал, а потом притворил дверь и снова принялся расхаживать по двору. В конце концов Ктесий вернулся, но он опять появился из дверей своего дома. В руках он держал ящик, который осторожно поставил в нише.