— Не хочешь ли ты, — выговорил он наконец, — не хочешь ли ты погулять немного? Только дорога, пожалуй, будет пыльная.
— Я пойду переоденусь. — И она чинно перешла через дворик, но у первой колонны вдруг кивнула ему, а потом, словно листок, танцующий на ветру, пробежала через весь перистиль, кружась вокруг каждой колонны.
Когда они уже собирались уходить, их окликнула Праксифея:
— Обед будет готов к закату — праздничный обед. Так что постарайтесь проголодаться как следует, а кроме того, купить тонких сыров. И еще, Гиппократ, если на горных лугах у дороги будут продавать мед, то возьми для меня немного.
Дверь за ними захлопнулась. Гиппократ посмотрел по сторонам, и, хотя все это было знакомо ему с детства, его охватило радостное возбуждение. Как приятно идти гулять, зная, что все благополучно и тревожиться не из-за чего! Над тропинкой, которая вела от дома к проезжей дороге, сплетали ветви старые оливы. Их корявые стволы по обеим ее сторонам причудливо изгибались. Молоденькие серовато-зеленые листочки были покрыты мохнатым пушком. А выше ярко синело небо.
— Ты будешь моим проводником, — сказала Дафна, — и я хочу увидеть все. Но, по-моему, это гудит печь. Наверное, идут приготовления к вечернему пиру.
И она побежала на звук, а он последовал за ней. За углом дома стояла большая каменная печь, в которой бушевало пламя. Жена привратника, сгорбленная старуха, похожая на добрую колдунью, возилась возле нее. Она с гордостью показала им большой котел, полный мяса и всяких специй, и миску с овощами, которые надо будет добавить в котел позже.
Вдруг рев огня мгновенно стих.
— Нагрелась в самый раз, — сказала старуха и, открыв дверцу, смахнула пушистый пепел. Потом она поставила в печь котел и с помощью длинной деревянной лопатки осторожно задвинула его в глубину, свободной рукой загораживая лицо от печного жара. Вслед за котлом она сунула туда железные листы с раскатанным на них тестом. Захлопнув дверцу, она медленно разогнула спину и, улыбаясь беззубым ртом, смотрела, как Гиппократ и Дафна идут рядом под древесным сводом.
Но тут прямо под ногами Гиппократа дорогу им перебежала черная кошка, и старуха закричала:
— Вернитесь! Скорее вернитесь!
Они остановились, и старуха, догнав их, стала на тропинке перед ними.
— Путь, в который вы пускаетесь, не будет гладким, — сказала она. — На нем вас поджидают беды и опасности, Лучше вернитесь.
— Но мы же отправляемся не в дальнюю поездку! — засмеялся Гиппократ. — Мы просто собрались немного погулять и купить меду.
Старуха покачала головой.
— Если то, что я вижу в ваших глазах, правда — а я думаю, что это правда, — то вы пускаетесь в путь, который продолжается до могилы.
С этими словами она оттянула ворот своей одежды и дважды плюнула себе на грудь. Затем вскинула руки над головой и отступила, давая им дорогу; они услышали, как она тихонько бормочет:
— Гиппократ, — сказал Дафна, когда почти вся обсаженная оливами дорожка осталась позади, — неужели ты совсем не веришь в такие предзнаменования и в такие слова? Когда она говорила с нами, голос у нее был, как голос пифии. Как, по-твоему, не лучше ли нам все-таки вернуться, пока еще не поздно? Во время этой прогулки, на этом пути что-нибудь может случиться с тобой или со мной.
— Старушка всегда была на редкость суеверна, — улыбнулся Гиппократ. — Она наперечет знает все несчастливые дни календаря. И свою жизнь она посвящает тому, чтобы отвращать зло от себя и от других. Впрочем, я всегда верил, что она немножко колдунья. И знаю поверье о кошках. Но откуда могла эта бедная кошка узнать, что ждет нас по дороге? А если на самом деле никакой кошки не было, то какой оракул, какой бог внушил нам, будто мы ее видели?
Когда они приблизились к колодцу там, где тропинка выходила на большую дорогу, Дафна прислонилась к оливковому дереву, прижав ладони к узловатому стволу.
— Солнце палит немилосердно, и мне хочется пить. Давай немного отдохнем тут.
Гиппократ подошел к колодцу. Веревка, привязанная к деревянной перекладине, уходила вниз, в прохладную темную глубину. Перебирая руками, Гиппократ начал тянуть веревку, и она легко скользила по борозде, которая уже давно образовалась в мраморной плите над колодцем, а ведро стукалось о его стенки, вода выплескивалась, и эти знакомые звуки приводили ему на память далекое детство.
Держа в руках долбленую тыкву с холодной водой, Гиппократ продолжал свои рассуждения:
— Почти каждый грек твердо верит, что, плюнув себе на грудь, можно разрушить злые чары и что средство это особенно действенно, если за тебя плюнет старуха. Поэтому она плевала, заботясь о нас, стараясь отвести от нас грозящую беду. Но, вообще-то говоря, подобные поступки глупы и порождаются заблуждением. Когда сумасшедший или какой-нибудь несчастный больной начинает биться в припадке, люди вокруг него плюют себе на грудь. В Афинах я однажды видел, как несчастная старуха упала на агоре, испуская стоны. Она вся тряслась, изо рта у нее шла пена, а люди вокруг бледнели от страха. Они кричали: «Священная болезнь!» — и, распахивая плащи, плевали на себя. Как это нелепо: ведь болезнь вызывают не боги, не демоны, не духи, а лишь естественные причины, воздействующие на человеческое тело.
— Ты понимаешь все это так ясно, — сказала Дафна, — и объясняешь так логично! Потому-то ты, наверное, и стал великим врачом. И все же многое ты понимаешь совсем не так, как я. Неужели мир женщины так отличен от вашего? Женщина могла бы о многом рассказать тебе, указать тебе путь если не к знанию, то к счастью.
— Так всегда говорит моя мать, — ответил он. — Ну, а теперь пойдем. Мы должны вернуться сюда, когда мясо сварится… в колдовском котле. Наверное, ты побоишься его есть, опасаясь злых чар?
Они засмеялись и пошли по дороге прочь от города. Воздух был напоен ароматом жасмина. Навстречу им шли люди, одни спешили на работу в поля, другие возвращались и город. Брели пастухи в длинных плащах и широкополых шляпах, шли крестьяне; женщины в коротких хитонах громко стучали деревянными сандалиями по каменистой земле; дети бежали там и сям с собаками, ягнятами, козлятами и телятами; гордо выступали ослы, трусили чинные козы и овцы; на сыромятных ремнях вели коров.
У встречных было хорошее настроение, и они радовались жизни — во всяком случае, так казалось этому врачу, на несколько часов забывшему свои заботы, и этой девушке, которую больше не пугала мысль, что ее может настичь любовь.
— Самый лучший мед, — говорил Гиппократ, — пчелы собирают с дикого тимьяна. Я знаю место на склоне, которое в это время года бывало совсем лиловым от тимьяна.
Они продолжали идти, и дорога незаметно стала совсем о пустынной, а равнина превратилась в отлогое подножие скалистого Оромедона. Поднявшись по склону, они оглянулись на белые домики Галасарны, которые прятались среди деревьев на берегу моря. Справа на вершине небольшого холма виднелся местный акрополь и колоннада храма Геракла. Немного пониже храма можно было различить верхние ряды амфитеатра.
Гиппократ внимательно посмотрел на Дафну, которая любовалась видом.
— Я запомню слова, — заговорил он, — которые ты сказала, когда мы стояли у колодца: о том, что женщина может указать путь к счастью. Наверное, и правда, что некоторые женщины могут помочь мужчине идти по избранному им пути. Но зато другие, несомненно, способны ввергнуть его в хаос. — На мгновение между ними встала Фаргелия. Он вновь увидел ее накрашенные ногти, почувствовал сладкий запах ее благовоний. — Возможно, врачу помощь женщины, ее дружба нужнее, чем другим мужчинам. Ведь счастье выпадает на его долю только случайно, ибо его влечет не погоня за счастьем, а нечто иное. Но что может поделать врач? Ни одна женщина в здравом уме не согласится выйти за него замуж.
Дафна ничего не ответила, но посмотрела на него так, словно собиралась засмеяться. Некоторое время они шли молча, а потом Гиппократ произнес: