— Да, — сказал он в ответ на вопрос Гиппократа, — я принес вам новости. Но хорошие или дурные — судите сами. Вчера я добрался до Пелеи вскоре после Эмпедокла. Его, как почетного гостя, поместили в тамошнем акрополе. Но когда я на заре пошел туда повидать его, мне сказали, что он в сопровождении близнецов и проводника отправился на гору позади Пелеи. Туда, объяснили мне, ведет тропа, и его мул может подняться до самой вершины, где есть уступ, на который часто взбираются те, кто хочет полюбоваться морем на юге. Я последовал за ним и, немного не доходя до вершины, увидел проводника и близнецов с мулом Эмпедокла. Он велел им подождать его там. Я пошел дальше за ним по тропе. Она кружила между скал, но вскоре вывела меня на уступ. Там лежала его одежда — аккуратно сложенный хитон, сандалии, а сверху — посох, пояс и золотой венец… — Голос Пиндара прервался.
— И все? — спросил Гиппократ. — Ведь ты же, наверное, стал искать его?
Пиндар кивнул и, с усилием овладев собой, продолжал:
— Да. Сначала я прислушался. Потом позвал его. Но ничего не услышал. Тогда я пошел дальше по уступу и вдруг увидел его — чуть было не споткнулся о его тело. Я подумал сперва, что он умер: он лежал ничком, совсем нагой, подстелив на острые камни свой пурпурный плащ. Я тихо окликнул его по имени, и тогда он приподнялся на локте и спокойно поглядел на меня. Глаза его горели странным огнем, но сказал он только: «Что же, Пиндар, вот ты и пришел». Повернув голову, он посмотрел на море — он лежал возле самого обрыва. «Я вспоминал эту мою жизнь, — сказал он, — годы юности и возмужания. Это была хорошая жизнь, великолепная жизнь, пока меня не изгнали и пока моя жена… но к чему рассказывать тебе об этом?» Я попытался уговорить его уйти, хотел помочь ему встать, но он сказал, чтобы я не трогал его. Утро было очень холодное, хотя солнце уже поднялось из-за Книдских гор и осветило уступ. А Эмпедокл лежал там — нагой и неподвижный. Потом он посмотрел на меня и добавил: «Мне еще осталось что сказать, а я ведь всегда любил, чтобы меня было кому слушать, ты, верно, заметил? — Тут он улыбнулся, а затем продолжал: — Асклепий послал меня на Кос, но Гиппократ не смог исцелить мою болезнь. На то не было воли богов. И вот это мое тело умрет — но не я, ибо я буду жить дальше… Как ты думаешь, Пиндар, кем я стану теперь? Окажусь ли я в теле человека, зверя или какой-нибудь ползучей твари? Или я, наконец, вновь обрету свободу на Олимпе?» Он прижался лбом к земле и умолк. Но вскоре он застонал от внезапной боли и попросил: «Принеси мне мои сандалии, Пиндар. Я не могу идти — камни режут мне ноги». Я побежал за ними как мог быстрее, но едва взял их, услышал громкий крик. Я бросился к месту, где оставил Эмпедокла, но его уже не было. — Пиндар опустил голову, словно рассказ его был окончен.
— Не было? — воскликнул Сосандр. — Как так — не было?
— Плащ лежал на прежнем месте. Я долго звал. Но ответа не получил. Позади меня, внизу, на склонах над Пелеей, звенели колокольчики пасущихся овец, а затем раздались звуки лиры. Это близнецы, повинуясь приказанию своего господина, заиграли гимн, чтобы помочь ему найти путь. Обрыв в сторону моря очень высок и крут. Море было далеко внизу, и я не заметил на нем ни единого паруса.
— Ты больше ничего не видел? — спросил Гиппократ.
— Ничего. Только змею, которая скрылась при моем приближении. Да еще по уступу ползла большая черепаха.
Асклепиады молча переглянулись. Наконец Гиппократ заговорил:
— На закате жизни наступает миг, когда огни позади тускнеют, а впереди чернеет смерть. И тогда каждый человек один встречает своих богов.
Когда Гиппократ вернулся к себе домой, он увидел, что у двери его поджидает Никодим. Молодой человек поклонился.
— Можешь ты поговорить со мной? — спросил он. — Я хочу проститься с тобой и от всего сердца поблагодарить тебя за помощь. Скоро сюда должен зайти корабль, направляющийся в Тир, а ты, как мне сказали, завтра уезжаешь на Триопионские игры.
— Да, — ответил Гиппократ. — И пробуду там не меньше четырех-пяти дней. Говорят, Никодим, тебя очень заинтересовало учение Эмпедокла?
— Да, — подтвердил молодой человек. — В Иерусалиме отец хотел сделать из меня священника. Я уже начал учиться, и только мои припадки помешали этому. Я ходил за Эмпедоклом и слушал, как он беседует с людьми. Видишь ли, на Косе у меня нет друзей, и мне не с кем было разговаривать.
— Мне жаль огорчать тебя, но больше ты его не услышишь. Эмпедокл умер.
— Какое горе! — воскликнул Никодим. — Для меня это большая потеря.
Увидев на его глазах слезы, Гиппократ ласково сказал:
— Наверное, тебе здесь иногда бывает тоскливо?.
— Да.
— Так войди же. Сегодня я один. Если ты не ужинал, то поужинай со мной.
Они вошли в дом.
— Отхожее место вон там, — сказал Гиппократ. — А вот тут ты найдешь воду, чтобы омыть руки и ноги. Сними свои сандалии и надень эти красные туфли. Такие ведь носят на Востоке, правда? Я буду ждать тебя в экусе — вон там, на той стороне дворика. А пока я распоряжусь, чтобы стол накрыли на двоих. Пища у меня самая простая, но, надеюсь, ты останешься доволен.
Когда они кончили есть и Гиппократ налил вино в чаши, он повернулся к Никодиму.
— Объясни, — попросил он, — почему оттого, что тебя готовили в жрецы, ты заинтересовался Эмпедоклом?
— Он показался мне, — ответил Никодим, — человеком вдохновенным, провидцем. История Израиля знает много таких людей. Некоторых из них называли пророками, а других побивали камнями, потому что их учение противоречило нашей религии.
Гиппократ с любопытством посмотрел на него.
— Твой народ сохранил свою древнюю религию?
— Да, — ответил Никодим, — еврейская религия не изменяется. И не может измениться — разве только в вопросах толкования — благодаря священным книгам. Мы называем их Писанием. И сохранили их даже во время вавилонского пленения. А теперь, вернувшись в Иерусалим, мы снова можем говорить о Писании открыто. Оно составлено пророками, поэтами, писцами и всякими другими людьми, которым вещал сам бог. Многое я знаю наизусть.
— Ну, а что сказали бы твои единоверцы о рассказах Эмпедокла про сотворение мира и богов?
— Позволь, я отвечу тебе словами Писания, — сказал Никодим. — «В начале сотворил бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух божий носился над водою. И сказал бог: да будет свет. И стал свет».
Гиппократ задумчиво посмотрел на своего гостя, но ничего не сказал, и Никодим продолжал:
— Давид, поэт и царь евреев, писал: «Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и ты образовал землю и вселенную, и от века и до века ты — бог. Ибо пред очами твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи».
Гиппократ одобрительно улыбнулся.
— Так значит, ваш бог, — спросил он, — подобен человеку и создан по образу людей?
— Нет. Но сказано, что человек был сотворен по образу и подобию бога, а Давид пел о нас, как об овцах, пасомых пастухом: «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной; твой жезл и твой посох — они успокаивают меня».
— Прекрасно! — заметил Гиппократ. — Но раз он пастух, то значит, вы видите его и слышите его голос?
Глаза Никодима блестели от удовольствия — эта беседа ему очень нравилась.
— Иегова, — сказал он, — еще и веяние тихого ветра. Написано, что Илия поднялся на высокую гору и воззвал к господу: «И вот, господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы перед господом, но не в ветре господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении господь; после землетрясения огонь, но не в огне господь; после огня веяние тихого ветра, и там господь».
Гиппократ кивнул.
— Сократ, — сказал он, — учит, что у людей есть души и что они каким-то образом сообщаются с духом бога. Он, конечно, стал бы допытываться, откуда ты все это знаешь, но думает он примерно то же, если не ошибаюсь.