– Останься со мной, – попросила она. Ее пальцы казались такими холодными, прикасаясь к разгоряченной коже. Молния рассекла небо и осветила ее лицо. В этой вспышке золотистые глаза Лайи выглядели темными, и от нее самой будто повеяло чем-то потусторонним. – Расскажи мне еще о каком-нибудь воспоминании. О чем-нибудь хорошем.
– Ты, – пробормотал я. – Когда я впервые… впервые увидел тебя. Ты красивая, но на свете полно красивых девушек, и… – Подбери нужное слово. Заставь себя продержаться. – Но не этим ты выделялась. Ты как я…
– Останься со мной, Элиас. Останься здесь.
Губы не слушались. Все ближе и ближе подбиралась мгла.
– Я не могу остаться…
– Пытайся, Элиас. Пытайся!
Ее голос стих. Мир погрузился во тьму.
На этот раз, оказавшись в лесу, я обнаружил, что сижу на земле и греюсь у костра. Ловец Душ сидела напротив меня, терпеливо подкладывая поленья в огонь.
– Плач умерших тебя не беспокоит, – изрекла она.
– Я отвечу на твои вопросы, если ты ответишь на мои, – сказал я. Она кивнула, и я продолжил: – Это не похоже на плач, скорее на шепот.
Я ожидал ответа, но она промолчала.
– Моя очередь. Мои приступы – они не должны длиться по несколько часов. Это твоих рук дело? Ты держишь меня здесь?
– Я уже сказала, что наблюдала за тобой. Я искала возможности поговорить.
– Отпусти меня назад.
– Скоро отпущу, – пообещала она. – У тебя еще есть вопросы?
Во мне вспыхнуло раздражение, захотелось закричать на нее, но мне были необходимы ответы.
– Что ты имела в виду, когда сказала, что я умер? Я знаю, что это не так. Я жив.
– Ненадолго.
– Ты видишь будущее, как Пророки?
Она вскинула голову, и с ее губ сорвался дикий нечеловеческий рык.
– Не упоминай здесь об этих существах, – произнесла она. – Это священное место, где мертвые обретают покой. А Пророков прокляла сама смерть. – Она откинулась назад. – Я – Ловец Душ, Элиас. Я имею дело с мертвыми. А тебя пометила смерть. – Она похлопала меня по руке в том месте, где Комендант порезала меня звездой.
– Но яд не убил меня, – возразил я. – И если мы с Лайей раздобудем экстракт теллиса, то и приступы закончатся.
– Лайя, девушка-книжница. Еще один уголек, который готов сжечь этот мир, – сказала она. – Ты и ей причинишь боль?
– Никогда.
Ловец Душ покачала головой:
– Ты влюбился в нее. Неужели ты не видишь, что делаешь? Комендант отравила тебя. И ты сам, в свою очередь, несешь в себе яд. Ты отравишь жизнь Лайи, ее радости, ее надежды, как поступал со всеми остальными. Если она тебе дорога, то не позволяй ей привязываться к тебе. От тебя нет антидота, как и от яда, что убивает тебя.
– Я не собираюсь умирать.
– Одним лишь желанием судьбу не изменить, Элиас. Подумай об этом, и все поймешь. – Печально улыбаясь, она ворошила костер. – Возможно, я снова позову тебя сюда. У меня много вопросов…
Я вернулся в мир живых, дернувшись так резко, что больно клацнул зубами. Ночь была окутана туманом. Видимо, я пробыл без сознания несколько часов. Лошадь упрямо двигалась вперед, но я чувствовал, что ноги ее дрожали. Вскоре нам понадобится сделать остановку.
Лайя правила лошадью и не обращала внимания на то, что я очнулся. Мне не хватало той ясности мысли, что я ощущал, когда находился в Месте Ожидания, но слова Ловца Душ помнил прекрасно. Подумай об этом, и все поймешь.
Я перебрал в уме все яды, о которых знаю, кляня себя за то, что не слишком усердно занимался у центурионов Блэклифа, которые натаскивали нас по токсинам. Мортроза. О нем упоминали лишь вскользь, потому что в Империи он запрещен, даже маскам. Этот яд объявили вне закона столетие назад, после того как с его помощью пытались убить Императора. Исход всегда один – смерть. В больших дозах убивает быстро, в малых – единственными симптомами являются тяжелые обмороки. Ими мучаются, как я помнил, от трех до шести месяцев, затем умирают. И нет никакого лекарства. Никакого антидота.
Наконец я понял, почему Комендант позволила нам сбежать из Серры, почему не потрудилась перерезать мне горло. Просто ей это было ни к чему. Потому что она уже меня убила.
8: Элен
– Шесть сломанных ребер, двадцать восемь рваных ран, тринадцать трещин, четыре разрыва сухожилий и отбитые почки.
Утреннее солнце лилось в окно моей детской спальни, играя бликами на светлых волосах матери. Я смотрела на нее, сидя перед роскошным серебряным зеркалом, пока она зачитывала заключение врача. Это зеркало она мне подарила, когда я была еще девочкой. Отец привез его с далекого южного острова, который славился зеркалами с такой вот безупречно гладкой поверхностью.
Я не должна здесь находиться. Я должна быть в казарме Черной Гвардии, готовиться к встрече с Маркусом Фарраром, до которой осталось меньше часа. Однако я сидела среди шелковых ковров и бледно-лиловых портьер особняка Аквилла с матерью и сестрами, и те ухаживали за мной, взяв на себя обязанности военного врача. «Тебя допрашивали целых пять дней, они очень переживали, – настаивал отец. – Они хотят тебя видеть». И я не смогла ему отказать.
– Тринадцать трещин – это ерунда, – сказала я сипло.
Во время допроса я старалась не кричать, но порой не могла сдержаться, и теперь горло здорово саднило. Мама зашивала мне рану, и сейчас она завязывала нить, а я изо всех сил пыталась не морщиться.
– Она права, мама, – согласилась Ливия, мрачно мне улыбнувшись. Ей восемнадцать, и она – самая младшая в семье Аквилла. – Могло быть и хуже. Они могли обрезать ей волосы.
Я фыркнула – смеяться было очень больно. Даже мама, накладывавшая мазь на одну из ран, улыбнулась. Только Ханна стояла с каменным лицом. Я взглянула на нее, и она отвела глаза, стиснув челюсти. Моя средняя сестра, похоже, вечно будет меня ненавидеть. Хотя после того, как я наставила на нее клинок, она, во всяком случае, научилась прятать свою ненависть.
– Это все твоя вина, – тихо произнесла Ханна. Голос ее источал яд. Этого я и ожидала. Я даже удивилась, что она так долго терпела. – Отвратительно, что им пришлось пытать тебя, чтобы получить сведения об этом… чудовище. – Она так об Элиасе. Но я благодарна, что она не произнесла его имени. – Ты сама должна была сдать его им…
– Ханна! – одернула ее мама. Ливия выпрямила спину и сурово взглянула на сестру.
– Моя подруга Аэлия должна была через неделю выйти замуж, – продолжила Ханна. – Ее жених мертв из-за твоего друга. А ты отказалась помочь в поисках.
– Я не знаю, где он…
– Лгунья! – Голос Ханны дрожал от злости, копившейся долгие годы.
Четырнадцать последних лет мое обучение в Академии считалось самым главным, чем бы она или Ливия ни занимались. Четырнадцать лет мой отец беспокоился обо мне больше, чем о других дочерях. Ее ненависть давно стала привычной, но жалила от этого ничуть не меньше. Она видела во мне лишь соперницу. А я видела в ней сестру со светлыми локонами и широко раскрытыми глазами, сестру, которая когда-то была моей лучшей подругой.
По крайней мере, до Блэклифа.
«Не обращай на нее внимания», – сказала я себе. Я не перенесу, если во время встречи со Змеем ее обвинения будут звенеть у меня в ушах.
– Ты должна была остаться в тюрьме, – не унималась Ханна. – Ты не заслужила, чтобы отец ходил к Императору и просил его… умолял на коленях.
Проклятье, отец. Нет. Он не должен был так унижаться – во всяком случае, ради меня.
Я опустила глаза, глядя на руки, и почувствовала, как с подступившими слезами накатывает ярость. Проклятье, мне вот-вот предстоит встретиться лицом к лицу с Маркусом. У меня нет времени терзаться виной и лить слезы.
– Ханна. – В голосе матери зазвучали стальные нотки, что совсем не вязалось с ее обычно мягкими манерами. – Выйди.
Сестра развернулась и вышла, с вызовом вздернув подбородок, как будто сама решила уйти. Ты бы стала отличным маской, сестрица.