Вирмунд занес уже меч для смертельного удара, как вдруг вдали, за хриплыми стонами истрепанного ураганом леса, раздался вой, который Аквила уже слышал этой ночью, — вой выходящего на охоту волка. Ему ответил еще один, далеко, с дальнего края гряды холмов.
Вирмунд остановился и прислушался. Затем опустил руку с мечом, и на губах его появилась насмешливая улыбка; губы его растягивались все шире, пока улыбка не превратилась в волчий оскал.
— Ага, волки почуяли кровь, — проговорил он. — Скоро они придут сюда на ее запах. — Казалось, он что-то обдумывает, проводя пальцем по лезвию. Неожиданно он загнал меч обратно в ножны и приказал: — Отведите его на опушку леса и привяжите к дереву.
Воины быстро переглянулись между собой, потом с сомнением уставились на своего вожака.
— Живого? — переспросил кто-то.
— А волки на что? — коротко ответил брат убитого вождя, и по разбойничьей дружине прокатились одобрительное рычание и мрачные смешки.
— Ага, верно, бросить его волкам! Он убил Виргульса, нашего вождя! Волков они называют нашими братьями, пусть волки отомстят за своих братьев!
Подталкивая сзади, они поволокли его вниз по ступеням террасы и мимо пылающего скотного двора потащили к лесному мысу, нависающему над бывшими виноградниками, где так недавно они с Флавией стояли и глядели на долину, на свой дом. Под конец Аквила начал опять бешено, исступленно сопротивляться. Все-таки одно дело собраться с духом для быстрой смерти от острого клинка, и совсем другое — быть привязанным к дереву, оказаться живой приманкой для голодных волков. Тело его противилось такой участи и, помимо его воли, продолжало бунтовать. Но сил уже не осталось. С него, беспомощного, как захлебнувшийся щенок, содрали одежду, кто-то принес полуобгоревшую толстую веревку из горящего сарая, уцелевшей частью ему связали руки за спиной и примотали его к стволу молодого бука. Покончив с этим, саксы отошли подальше и принялись весело над ним потешаться.
С огромным трудом Аквила заставил себя поднять голову, которую словно пригибал книзу невыносимый гнет, и увидел их темные фигуры на фоне пылающей усадьбы.
— Жди теперь гостей, а пока грейся — вон как пожар бушует, — прорычал брат вождя и окриком отозвал воинов, как охотник отзывает собак. Аквила не видел, когда они ушли, он только вдруг почувствовал (хотя все мешалось в его гудящей голове), что он один.
По долине гулял ветер, но за ветром он слышал тишину. Пламя пожара опадало, и скоро в долине, где столько поколений горел огонь домашнего очага, всякий огонь погаснет навсегда. И эта тишина, это безлюдье нахлынули на Аквилу, будто волны темного моря, и поглотили его. В крутящейся тьме вставали и исчезали кошмарные картины: снова и снова он видел последний бой в дверях атрия, гибель отца и, главное, Флавию, корчащуюся в руках варвара, и он сам, как безумный, начал извиваться, пытаясь разорвать путы, но веревки только крепче впились ему в тело и брызнула кровь.
В конце концов он, видимо, потерял сознание. Очнулся он, когда вокруг стоял серый рассвет и буря совсем утихла. Волки не пришли. Очевидно, слишком много их человеческих собратьев охотилось поблизости. Как бы там ни было, но, очнувшись, Аквила услышал невнятный говор и первое, что он увидел, когда разлепил веки и все поплыло перед его глазами, это ноги в неуклюжих башмаках из недубленой кожи и край круглого сакского щита. На поляне опять были варвары, но Аквила почему-то понял, что это не вчерашняя банда, а уже какая-то другая, которая рыскала в здешних местах и, выйдя из лесу, увидела, что ее опередили.
— Ну скажи, зачем тебе нужна чужая брошенная добыча? — с досадой произнес густой голос.
И кто-то другой, перерубая стягивающие Аквилу путы, огрызнулся:
— Значит, нужна.
Последние веревки были перерезаны, и Аквила качнулся вперед. Изо всех сил он попытался держаться прямо перед этими новыми мучителями, но онемевшие ноги подкосились, и он рухнул на землю. Руки по-прежнему были связаны у него за спиной. Тот, который освободил его, встал над ним, расставив ноги, и резанул последние веревки. И как только они спали, Аквила перекатился на спину и, сощурив глаза, преодолевая стучащую в голове боль, посмотрел вверх. Он увидел юношу, моложе его самого, совсем мальчишку, в чешуйчатой кольчуге. Все его лицо, кроме подбородка, покрытого золотистым пушком, было бело-розовым, как у девушки.