Аквила взглянул на большого усталого человека, ссутулившегося на своем муле, и задал вопрос, который вертелся у него на кончике языка с самого Урокония:
— А спустится ли Амбросий с гор, как Константин, его отец? Да и живо ли еще это дело, Эуген, или оно мертво и люди служат ему просто потому, что были когда-то преданы ему?
— Что до меня, мой юный друг, — помолчав, сказал наконец Эуген, — то, пожалуй, умереть за дело, которое мертво, я бы еще мог. Но вот испытывать подобные неудобства, трястись ради него верхом на муле — на это я уже не способен.
Дальше они ехали молча. Вокруг постепенно сгущался туман. Слова Эугена показались Аквиле убедительными. Однако тревога не проходила. Раньше он думал о молодом Амбросии как о вожаке таких людей, как его отец, но сейчас он начал понимать, что сын Константина представляет собой нечто гораздо более сложное. Не только вождь римской партии, но и властелин Арфона — человек, принадлежащий двум мирам. А что, если он всего лишь второй Вортигерн?
Крепостной холм медленно приближался и наконец предстал прямо перед ними. Озеро осталось позади, и Аквила увидел, что оно вовсе не запирает долину: за озером темнела узкая расщелина, через которую шла дорога и протекала река. Скалистая тропа свернула вправо, обогнула обнесенные каменной оградой загоны для скота и вдруг круто полезла вверх по склону. И тут, едва Аквила взялся за оголовье уздечки, чтобы помочь измученному животному, в уплотнявшемся тумане с обеих сторон внезапно возникли высокие, грубо обтесанные стены первых оборонительных укреплений. Тропа протискивалась все дальше и выше. На более ровных местах она делалась вязкой и скользкой, а иной раз бежала по влажной от тумана обнаженной каменной породе. Она петляла и упорно лезла вверх, и вот в текучей белизне замаячили высокие крепостные стены, частью сработанные руками человека, частью сотворенные природой. Аквила ощутил близость людей, сквозь белесую пелену он разглядел очертания низких хижин, крытых дерном, и кусты орешника между скалами. Казалось, все склоны крепостного холма, всюду, где только могло найти себе опору людское жилье, были усеяны хижинами, однако до половины дороги путники не встретили ни одной живой души. Но вдруг из-за поворота вывернулся какой-то молодец с двумя крупными косматыми собаками на поводке и остановился, завидя их.
— Sa ha! Вот и Эуген! Я так и подумал, когда услыхал волшебный перезвон твоих бубенчиков. Что нового во внешнем мире?
Эуген придержал своего выбившегося из сил мула.
— Ничего такого, что не могло бы подождать до моего свидания с Амбросием. А какие новости в здешнем мире, Брихан?
Тот пожал плечами:
— Какие у нас в горах могут быть новости? Ты явился очень вовремя. Кабан распорол Беларию бедро, а бестолковый Амлод не знает, как с этим справиться.
Эуген вздохнул:
— Других людей в конце пути ждет отдых, но когда возвращаюсь из дальних краев я, то меня непременно ждет кто-то с лихорадкой или с пропоротой ногой! Где он?
— У себя в хижине.
— Я загляну к нему, как только доберусь до вершины — если, конечно, доберусь. Клянусь жезлом Эскулапа, дорога с каждым годом делается круче и длиннее.
Говоря это, Эуген начал уже понукать мула, однако встречный продолжал стоять у него на пути — высокий, с золотисто-каштановыми гладкими волосами и смеющимся дерзким лицом. Одет он был в облегающую тунику из разноцветной клетчатой ткани. Он ткнул длинным пальцем в сторону Аквилы:
— А это кого ты подобрал в своих скитаниях?
— Это друг, — ответил Эуген. — Может, он и скажет тебе свое имя — когда-нибудь потом, если спросишь его самого.
Встречный взглянул на Аквилу, Аквила — на него.
— Ты так думаешь? Ну, может, и спрошу… когда-нибудь… если вспомню. — Тон оставался вызывающим.
Всегдашняя складка у Аквилы между бровями обозначилась резче.
— Если спросишь, то хорошо бы повежливее, — сказал он.
Взгляды их опять скрестились, казалось, вот-вот вспыхнет ссора, но неожиданно незнакомец рассмеялся:
— Что ж, не исключено, что так и будет! — Он отступил в сторону, вскинул руку, прощаясь с Эугеном, и стал спускаться по траве.