— Да, нашел.
— Кажется, нет ничего удивительного в том, что я не сразу узнал тебя, — сказал задумчиво Нинний.
— Семь лет достаточный срок, чтобы человек изменился.
— Есть, однако, вещи, которые меняют человека сильнее, чем годы. — Брат Нинний пристально посмотрел на него. — Когда ты пришел ко мне, весь во власти своей обиды, глухой ко всему вокруг, тебя переполняла одна лишь жажда мести, а когда ты уходил, даже и этого желания не осталось.
— Ну а сейчас?
— Думаю, ты обрел слух.
Где-то в деревьях прокуковала кукушка — голос был глубокий и сонный, истинный голос лета.
— У меня есть дело, которому я служу, есть для этой цели лошадь и меч. Есть жена и ребенок в Венте.
— Да ты богатый человек, друг мой, — сказал тихо брат Нинний, а затем добавил, словно услышал что-то в тоне Аквилы: — Но все же и сейчас рана не до конца зарубцевалась?
Аквила молчал, глядя на облако пыли, поднятое двигающимся впереди обозом. Нет, не совсем так, подумал он. Рана затянулась. Беспросветная горечь, связанная с Флавией, ушла — Нэсс положила ей конец, когда решила остаться с ним. Но что-то он все-таки утратил, утратил безвозвратно, не сознавая этого сам. И, лишь встретив брата Нинния, он остро ощутил эту утрату. Он понимал, что стал другим человеком, непохожим на того, каким он мог бы быть, если бы Флавия… если бы только Флавия…
— Нет, рана в общем-то зажила. Разве только шрам иногда побаливает, особенно перед дождем, — сказал он беспечно, и его легкомысленный тон удержал его спутника от дальнейших расспросов.
Они шли молча, пока впереди не показалась развилка, где от главной дороги отделялась вьючная тропа, убегающая вверх через лесистые перекаты. Они сильно отстали от остальных, и, когда увидели тропу, большая часть скота ее уже миновала, и теперь стадо двигалось по главной дороге. До Аквилы вдруг дошло, что они расстанутся, как только дойдут до развилки, — он пойдет в одну сторону, а Нинний в другую.
— Мне надо вон туда, — сказал он, нарушив молчание. — Мой летний лагерь внизу под деревней. Пойдем со мной, и ты будешь проповедовать Слово Христа нам, армии Британии.
Брат Нинний отрицательно покачал головой:
— Нет, я больше пользы принесу бедному бездомному люду, чем вам.
— И как далеко ты намереваешься идти? Ты уже выбрал какое-нибудь определенное место?
— Нет, я не знаю, как далеко заведет меня мой путь, и в мыслях у меня нет никакого точного места. Может быть, я остановлюсь, когда остановятся Кунефа и его люди, а может быть, и раньше, или же пойду дальше. Бог укажет мне, когда я дойду до нужного места.
— Но я-то не буду знать, где это место, — сказал Аквила, вдруг погрустнев от ощущения быстротечности, с которой все проходит: события, люди.
— Для тебя это так важно знать?
— Да, — чистосердечно признался Аквила.
Они дошли до развилки и остановились. Кукушка все еще куковала в дали, синей, как дымок от костра, а на болотистой почве, возле самой дороги, на густом зеленом ковре листьев ириса кое-где виднелись желтые цветы — прямые и горделивые, они стояли как светильники среди прохладных стрельчатых листьев. Брат Нинний нагнулся и дотронулся до цветка, но не сорвал его.
— Смотри, у ириса три лепестка. Это мудрый цветок, его венчает знак Троицы — Отец, Сын и Святой Дух; мужчина, женщина и ребенок; вчера, сегодня, завтра. Три — число совершенства, три лепестка — знак совершенства. Знаешь, друг мой, у меня сильнейшее предчувствие, что для достижения совершенства нас ждет третья встреча. Но как и когда она произойдет, мы не можем знать, это в руках Божьих. — Он перекинул через плечо свой узел. — А до той поры… да хранит тебя Бог, Аквила. — Он повернулся и торопливо зашагал вслед за остальными, чтобы догнать повозку, где стоял его улей.