Аквила, перебросив поводья через руку, провожал его взглядом, пока брат Нинний окончательно не скрылся за поворотом дороги. Тогда он сел на лошадь и двинулся легким галопом по тропе через лес. Но спустя немного времени он ослабил уздечку и пустил Инганиад свободным шагом для того, чтобы юный Арт успел проверить, все ли лошади накормлены и поставлены в свои стойла.
17 Пескарик, сын Дельфина
Весть о смерти Вортигерна достигла Венты весною, а вместе с ней пришло известие о том, что Гвитолин, главный смутьян, стал вождем кельтов. Это были дурные вести для британской стороны. Вортигерн хлебнул позора и был человеком сломленным, тогда как Гвитолин, напротив, был молод и горяч, да к тому же фанатик, способный разжечь кельтские костры. У Амбросия в ближайшие годы хватило бы забот и с саксами, а тут еще предстояло жить с оглядкой, опасаясь, как бы тебе не всадили в спину кельтский нож. Банды Хенгеста снова пришли в движение, но на этот раз не было неожиданных быстрых набегов, теперь они накатывались медленной приливной волной — одни устремлялись к верховьям Тамезы из топей древней территории иценов и дареных земель на юго-востоке, а другие из земель, получивших название Норфолк и Суффолк (как и народы — северный и южный), шли на запад с тем, чтобы отрезать Кимру и север от остальной Британии.
Амбросий со своей армией мертвой хваткой, словно пес в бычий бок, вцепился в южные фланги, нападая на них, едва только представлялась возможность, и стараясь всячески изводить врага. Но, несмотря на все это, год за годом саксы вбивали свой клин все дальше на запад, раскалывая Британию надвое. Так миновали шесть весен, и наступила седьмая зима.
Аквила теперь стал одним из командиров Амбросия, командиром аэлы — большого крыла кавалерии, которая начала постепенно завоевывать все более прочное место в британской армии. В этом была заслуга молодого Арта, собравшего вокруг себя лучших и самых доблестных молодых воинов, Арта, который вихрем носился на поле боя и был признанным вождем всей конницы. Он вечно восставал против издавна установленного порядка.
— Да, да, я уже тысячу раз слышал, что легионы опирались на пехоту, а не на конницу. Но почему мы должны делать то же самое? — спорил он с Валарием, отражая его возмущенные нападки. — Полчища саксов налетают в бессчетном множестве, как дикие гуси в октябре, их как песчинок в море. Но ведь мы, жители гор, были римской конницей, и мы-то знаем, как использовать лошадей в бою, и именно это, если Бог будет милостив, принесет нам победу.
Итак, седьмая зима подходила к концу, и дел у Аквилы было даже больше, чем раньше. Все свое время он делил между столом Совета и заливными лугами, где тренировалась кавалерия. Но тем не менее он находил свободные мгновения, чтобы внести свою лепту в воспитание Флавиана. Пескарику уже исполнилось девять лет, и он ходил в школу, которую открыл христианский священник во внутреннем дворе одного из больших домов.
Нэсс с раздражением отнеслась к школе. Если он научится говорить правду, владеть мечом и ездить верхом, зачем еще чему-то учиться?
— Помимо всего прочего он должен уметь читать, — доказывал Аквила.
Нэсс на это отвечала смехом, в котором звучали прежние презрительные нотки.
— Читать? Какой толк в чтении? В мире только меч еще что-то значит, для книг в нем больше места нет!
Аквиле больно было это слушать, против этого восставали все уроки Деметрия. Он постарался найти довод, который, как ему казалось, должен был убедить Нэсс:
— Только благодаря тому, что я умел читать, Тормод, мой хозяин, взял меня с собой в лагерь Хенгеста. Не умей я читать, я так бы и умер рабом в Ютландии.
Он не думал, что переубедил ее, но она больше не возражала. И Флавиан стал ходить в школу.
Нельзя сказать, что Флавиан был прилежным учеником, — если только удавалось, он увиливал от занятий, поскольку в книгах тоже не видел особого толка.
Настал день, когда весна еще не вступила в свои права, но все говорило о том, что она вот-вот явится, и заливные луга вокруг Венты превратились в огромный военный лагерь. Аквила со своими конниками трудились целый день, тренируя зеленых новобранцев с кимрийской границы, пытаясь научить их хотя бы слаженно двигаться или по крайней мере различать сигнал трубы и подчиняться ему во время боя. В каком-то смысле это то же, что и конные маневры, которые устраивали в Рутупиях, думал Аквила, уводя Инганиад с учебного поля. Длинные тени ложились на траву, а холмы вокруг были сплошь покрыты какими-то цветами, как бывает, когда цветет черника. Мысленным взором он все еще видел непрерывно меняющиеся краски этого неповторимого по красоте дня: конные отряды и эскадроны проносятся во всех направлениях, послушные голосу трубы; блестящие змеи на остриях пик у командиров эскадронов струятся, как пламя по ветру, — яркие, нарядные, на фоне кустов бледно-желтой, припорошенной пыльцой козьей ивы и лугов, сбрасывающих зимнюю серую одежду. И тут словно она тоже вспомнила этот день, Инганиад тихо заржала. Аквила потрепал ее по теплой влажной холке. Кобыле в этом году будет пятнадцать, и он решил больше не брать ее с собой на поле битвы. Но кому из них двоих это будет тяжелее? На этот вопрос он затруднился бы ответить.