Впервые в словах Нинния Аквила услышал вопрос, на который ему не хотелось бы отвечать.
Аквила поглядел на лицо сакса, бледное, без кровинки, при свете очага оно казалось совсем прозрачным. Запавшие, как у старика, щеки и виски; под закрытыми глазами разноцветные пятна, будто синяки от ушиба, и, как никогда, поразительно, невероятно похожее на лицо Флавии. Но не это сходство, а что-то гораздо большее, сидящее в нем самом, отметало все сомнения в их родстве. Он всматривался в неподвижное лицо и вдруг заметил какое-то едва заметное трепетное движение. В первое мгновение ему показалось, что это игра, мелькание огня, но тут же понял, что ошибся, — то был первый трепет возвращающейся жизни.
— Обожди, он приходит в себя, — сказал Аквила, оставив без ответа полувысказанный вопрос.
Еще немного, и сакс со стоном открыл глаза и, озираясь, обвел взглядом комнату.
— Где… Что?
— Лежи тихо, — с трудом подыскивая сакские слова, сказал Нинний. — Здесь только друзья.
Но глаза молодого воина, скользнув мимо него, остановились на темной фигуре Аквилы, стоящего против света.
— Друзья, говоришь? Друзья в римских доспехах?
— И тем не менее друзья, — повторил Нинний.
Аквила подался вперед и спросил, плохо соображая, что делает, не на сакском, как Нинний, а на своем родном языке:
— Как тебя зовут?
Сакс хмуро глядел на него из-под черных сведенных бровей, крепко сжав губы, но Аквиле показалось, что в глазах промелькнуло удивление, и после недолгого молчания он ответил ему на том же языке, хотя и с сильным сакским гортанным акцентом, бросая слова с бесшабашной дерзостью:
— Мэлл. Так меня назвала моя мать в день, когда я родился, коли тебя так уж интересует мое имя.
— Мэлл — полукровка. И ты говоришь на моем языке. Она что, британка, твоя мать?
— Она из твоего народа, — ответил тот не сразу и тут же, боясь, очевидно, что его могут заподозрить, будто таким образом он добивается для себя снисхождения, сказал с гордостью: — Но все равно мой щит принадлежит отцовскому племени. Мой отец — старший сын Вирмунда Белая Лошадь. — Он сделал попытку опереться на здоровую руку, для того чтобы швырнуть вызов в лицо этому человеку, который темной глыбой стоял и закрывал ему свет очага. — Я тебя уже видал раньше, когда упал заслон из щитов. Для тебя это был великий миг, правда? Но не всегда будет так! Вам не остановить поток морского народа. В конце концов мы одолеем вас. Мы… — У него кончилось дыхание, и он со стоном откинулся на свою папоротниковую подстилку.
— Может, надо было подождать, пока он проглотит хоть немного похлебки, а потом уже спрашивать, как его зовут, — сказал брат Нинний, но в голосе его не было осуждения.
У Аквилы вырвался взволнованный прерывистый вздох, словно вздох облегчения после боли или же невыносимого напряжения. Он потер ладонью изуродованный шрамом лоб. В тишине, защищенной от бушующего снаружи ветра, он отчетливо слышал, как дрожит пламя в очаге в центре хижины и как шелестит в соломе что-то живое. Однако ухо его уловило еще один звук — обрывок песни.
И тишина в маленьком домике неожиданно стала хрупкой, как тонкий лед, а два человека, склонившиеся над безмолвным телом третьего, посмотрели друг на друга. Аквила выпрямился и стал напряженно, до боли, вслушиваться в тишину. Звуки приближались, вот песню подхватили другие голоса, раздался взрыв пьяного хохота, затем залп проклятий, возможно, кто-то зацепился за корень ольхи. Они шли вдоль ручья, а это означало, что скоро веселая компания появится из-за деревьев.
— Готовь похлебку, но, Бога ради, сделай все, чтобы парень не произнес ни звука, даже если тебе для этого придется на время усыпить его, — бросил Аквила и направился к двери.
Он молил Бога, чтобы это не были думнонии, недавно присоединившиеся к ним. Они воевали под знаменем Паскента и вряд ли знали его, Аквилу, в лицо. Пригнувшись, чтобы не задеть дверную перекладину, он ступил в торопливо уходящую ночь. Голова его как раз доставала до притолоки, и он, поднявши плечи и подбоченясь, нарочно встал так, чтобы тяжелые складки плаща как можно больше закрывали дверной проем. Золотистый свет от очага пробивался теперь лишь внизу, и человеку, который захотел бы посмотреть, что делается в комнате у Аквилы за спиной, пришлось бы лечь на землю. Он вдруг вспомнил: туника его перепачкана кровью сына Флавии и черные пятна хорошо видны при лунном свете. Правда, если что, у него и самого имеется рана вдоль ребер… Люди уже продирались сквозь заросли терна, бузины и темного утесника за бобовыми грядками. Они подходили все ближе и ближе; блеснуло оружие; отчетливее звучали голоса, грубый бесшабашный смех.