– Когда? – поинтересовался капитан.
– Не раньше чем часов через шесть реанимации. Это минимум. Иначе все наши усилия могут пойти прахом. Надорвем сердце, повредим нервную систему. Может отказать мозг.
– Ясно. Как девушка?
– Боюсь, мы ее потеряли. Можем теперь провести шоковую терапию и с ней, но похоже, мозг уже мертв. В лучшем случае получим овощ с сознанием грудного младенца. Это в лучшем случае. Скорее всего, просто не сумеем привести ее в чувство.
– Работайте, гражданин майор, – распорядился Мирошник. – Хотя бы попробуйте.
– Это жестоко! – запротестовал главврач. – Легионер имеет право на достойную смерть!
– Попробуй, Марек! Я не приказываю, я тебя как друг прошу!
– Согласно Уставу смерть пациента констатируется в тот момент, когда умирает мозг. Я констатирую смерть, Иван. Мы сможем сохранить только бессмысленную оболочку, но не девушку. Она уже мертва. Извини.
– Ты прав. – Капитан помассировал гудящие седые виски и только сейчас почувствовал, до чего же он на самом деле вымотался за последнее время. – Действуй согласно своим обязанностям.
– Сара, подготовь мозговое вещество рядового к консервации. – Голос главного врача тоже был усталым и тусклым.
– Запрещаю! – снова раздался в операционной гневный окрик Мирошника.
– Ну, что еще? – безнадежно проговорил Мечковский. – В мои обязанности входит консервация мозговых клеток умерших военных для дальнейшего использования их в некробиотических организмах. Что опять не так?
– Послушай… – Капитан явно не мог подобрать подходящих к ситуации слов. Формулировки Устава здесь были неприменимы. – Возможно, я превышаю пределы своих полномочий. Но ты сам сказал, что легионер имеет право на достойную смерть…
– И что? – флегматично поинтересовался майор.
– Девчонка самый настоящий герой, Марек! Она совершила подвиг! По-моему, будет не совсем правильно, если в дальнейшем ее мозговые клетки станет использовать какой-нибудь паукообразный морф – только для того, чтобы его вестибулярный аппарат работал без сбоев…
– Это всего-навсего мозговые клетки, – безнадежно проговорил Мечковский. – Такой же биоматериал, как и тот, из которого построена вот эта реанимационная камера. Понимаешь? Нейроны, липиды, протеины, аминокислоты. Это уже не девушка, это то, что от нее осталось. Строительные материалы. Сама она уже преодолела половину пути к Сердцу Вселенной, а то, что от нее осталось, – просто пустая сброшенная оболочка. Генным инженерам всегда не хватает свежих мозговых клеток человека, еще не утративших прошивку с безусловными рефлексами, потому что имперская идеология запрещает выращивание частей человеческого организма в любых целях, кроме использования в медицине. Сбор мозгового вещества свежих покойников – единственный способ поддерживать на плаву производство некробиотов. Архитектору Вселенной важна суть, он не придает значения пустой оболочке. Чего ты вскинулся-то?
– Я все прекрасно понимаю, Марек. Но консервацию мозгового вещества Лары Розен запрещаю. Можешь потом подать на меня рапорт. Конец дискуссии.
– Слушаюсь, сэр. – Майор Мечковский повернулся к своим помощникам, ожидавшим завершения диалога. – Ну, все слышали? Когда к нам поступило тело рядового Розен, ее мозг был уже мертв, поэтому консервация мозгового вещества не представляется возможным. Мы занимались только реанимацией мастер-сержанта Купера, рядового Розен не трогали. Так будет записано в моем отчете, а если у кого-то будет особое мнение, тот может подать рапорт по инстанциям. Всем все ясно?
– Так точно, гражданин майор, – вразнобой ответили врачи, отводя взгляды.
– Лара! – вдруг глухо донеслось из реанимационной камеры. – Где Лара?..
Мастер-сержант Купер пришел в себя и мутным взглядом смотрел через прозрачную крышку прямо на Мечковского.
– Сара, быстренько медикаментозный сон, – отреагировал тот. – Шесть часов. И искусственная вентиляция легких. Кровь уже почистили?
– Заканчиваем, гражданин майор.
– Лара! – Фред неуклюже попытался сесть, но выдвинувшиеся из внутренних стенок камеры манипуляторы мягко придавили его к ложу. – Что с Ларой?
– Поскорее, сестренка, – нахмурился Мечковский. – Ни к чему ему сейчас нагружать зря нервную систему. Он и так на грани.
Реанимационная камера загудела, полупрозрачные трубки потемнели, подавая в вены пациента успокаивающий состав. Из глаз Купера исчезла осмысленность, и он бессильно уронил голову на изголовье.