— Разряд!.. — скомандовал он.
— Гражданин майор, у мужчины в руке было вот это, — лейтенант медицинской службы Сара Рикс поднесла ему в кювете нейрочип, с трудом вынутый из кулака Купера. Мастер-сержант так крепко стискивал носитель информации, что тот покоробился.
— Ого! — главный судовой врач поднял на помощницу удивленный взгляд. — Надо полагать, что-то важное… Быстро на расшифровку! Что с генетическими пробами?
— Тест положительный, — доложила по внутренней связи биомеханик Сильвия Бушар. — Это десантники со Скромного Дитриха. Заместитель командира первого взвода первой роты мастер-сержант Фред Купер и рядовой его подразделения Лара Розен.
— Гражданин капитан!.. — заговорил Мечковский, но Мирошник перебил его:
— Слышу, слышу. — Он сделал паузу. — Уму непостижимо… Как же они сумели сохранить нейроноситель?
— Сдается мне, это все-таки не казнь, — медленно произнесла второй помощник Фыонг. — Кажется, ребята просто нашли единственно возможный способ покинуть поверхность…
— Но как они выжили при старте? Ракета стартует с огромным ускорением, не рассчитанным на человеческую физиологию…
— Еще не выжили, — безжалостно уточнил Мечковский. — Разряд! Две дозы скамастола и миокласт — приготовиться!
— Ты уж постарайся, чтобы выжили, Марек, — в тон ему отозвался командир корабля. — Это не просьба, это приказ.
— Понял. Разряд!..
— Гражданин капитан! — пришел по внутренней связи вызов Сильвии Бушар. — Расшифровать информацию с нейроносителя не представляется возможным.
— Какого черта?! — дал наконец волю эмоциям Мирошник.
— Чип поврежден! На нем нет никакой информации. Нейросхема погибла — то ли от стартовой перегрузки, то ли от последовавшего переохлаждения. То ли оттого, что мастер-сержант рефлекторно слишком сильно сжал носитель в момент старта.
— Ну, Марек… — задумчиво проговорил капитан. — В таком случае тебе придется особенно постараться.
— Параметры критические, — озабоченно заявил Мечковский. — Стандартные реанимационные процедуры ничего не дают. Не уверен, что сумею вытащить ребят. Ресурсов не хватит. Необходима срочная и интенсивная шоковая терапия в условиях военного госпиталя, иначе я ничего не гарантирую.
— Мы не можем покинуть систему Арагоны, — отрезал капитан Мирошник. Помолчал немного, сумрачно проговорил: — Выжить должен хотя бы один. Нам во что бы то ни стало необходимо получить информацию, что за чертовщина произошла на поверхности… — Он снова сделал паузу, но наконец решился: — Приказываю бросить все силы и ресурсы на одного. Выбери того, кого сможешь оживить наверняка.
Майор медицинской службы печально смотрел на безмятежные лица пациентов, покоящихся в реанимационных камерах. Их состояние было одинаково тяжелым, так что выбор оказался очевиден: мастер-сержант — более ценный и подготовленный комбатант, способный дать более точные и квалифицированные сведения о произошедшем. Хотя молодую обаятельную девушку, конечно, жаль до слез, но эмоциям нет места, когда речь идет о судьбах государства. Вчера на поверхности Арагоны уже погиб не один десяток молодых и симпатичных девчонок, потенциальных граждан великой Империи. К масштабам трагедии смерть еще одной женщины не добавит абсолютно ничего. И, хотя каждого потомственного гражданина с детства воспитывали в глубоком уважении к женщине — жене и матери, принцип рациональности ценился в Империи больше, чем социальные условности.
— Обоим бригадам: реанимируем сержанта, — нехотя распорядился Мечковский. — Девушку в стазис.
— Иван, если вдруг они не смогут его вытащить, информации у нас не будет вообще, — проговорила Фыонг. — А два информатора всегда лучше, чем один.
— Занимайтесь своим делом, гражданин второй помощник, — холодно проговорил капитан Мирошник. — Я уважаю женскую солидарность, но решение принято.
— Слушаюсь, сэр.
Четверть часа спустя майор Мечковский сообщил:
— Давление растет, пульс учащается. Уверенные признаки мозговой деятельности. Поздравляю, граждане офицеры: сержанта мы вытащили. Но он еще очень слаб, поэтому допрос пока разрешить не могу.
— Когда? — поинтересовался капитан.
— Не раньше чем часов через шесть реанимации. Это минимум. Иначе все наши усилия могут пойти прахом. Надорвем сердце, повредим нервную систему. Может отказать мозг.
— Ясно. Как девушка?
— Боюсь, мы ее потеряли. Можем теперь провести шоковую терапию и с ней, но похоже, мозг уже мертв. В лучшем случае получим овощ с сознанием грудного младенца. Это в лучшем случае. Скорее всего, просто не сумеем привести ее в чувство.
— Работайте, гражданин майор, — распорядился Мирошник. — Хотя бы попробуйте.
— Это жестоко! — запротестовал главврач. — Легионер имеет право на достойную смерть!
— Попробуй, Марек! Я не приказываю, я тебя как друг прошу!
— Согласно Уставу смерть пациента констатируется в тот момент, когда умирает мозг. Я констатирую смерть, Иван. Мы сможем сохранить только бессмысленную оболочку, но не девушку. Она уже мертва. Извини.
— Ты прав. — Капитан помассировал гудящие седые виски и только сейчас почувствовал, до чего же он на самом деле вымотался за последнее время. — Действуй согласно своим обязанностям.
— Сара, подготовь мозговое вещество рядового к консервации. — Голос главного врача тоже был усталым и тусклым.
— Запрещаю! — снова раздался в операционной гневный окрик Мирошника.
— Ну, что еще? — безнадежно проговорил Мечковский. — В мои обязанности входит консервация мозговых клеток умерших военных для дальнейшего использования их в некробиотических организмах. Что опять не так?
— Послушай… — Капитан явно не мог подобрать подходящих к ситуации слов. Формулировки Устава здесь были неприменимы. — Возможно, я превышаю пределы своих полномочий. Но ты сам сказал, что легионер имеет право на достойную смерть…
— И что? — флегматично поинтересовался майор.
— Девчонка самый настоящий герой, Марек! Она совершила подвиг! По-моему, будет не совсем правильно, если в дальнейшем ее мозговые клетки станет использовать какой-нибудь паукообразный морф — только для того, чтобы его вестибулярный аппарат работал без сбоев…
— Это всего-навсего мозговые клетки, — безнадежно проговорил Мечковский. — Такой же биоматериал, как и тот, из которого построена вот эта реанимационная камера. Понимаешь? Нейроны, липиды, протеины, аминокислоты. Это уже не девушка, это то, что от нее осталось. Строительные материалы. Сама она уже преодолела половину пути к Сердцу Вселенной, а то, что от нее осталось, — просто пустая сброшенная оболочка. Генным инженерам всегда не хватает свежих мозговых клеток человека, еще не утративших прошивку с безусловными рефлексами, потому что имперская идеология запрещает выращивание частей человеческого организма в любых целях, кроме использования в медицине. Сбор мозгового вещества свежих покойников — единственный способ поддерживать на плаву производство некробиотов. Архитектору Вселенной важна суть, он не придает значения пустой оболочке. Чего ты вскинулся-то?
— Я все прекрасно понимаю, Марек. Но консервацию мозгового вещества Лары Розен запрещаю. Можешь потом подать на меня рапорт. Конец дискуссии.
— Слушаюсь, сэр. — Майор Мечковский повернулся к своим помощникам, ожидавшим завершения диалога. — Ну, все слышали? Когда к нам поступило тело рядового Розен, ее мозг был уже мертв, поэтому консервация мозгового вещества не представляется возможным. Мы занимались только реанимацией мастер-сержанта Купера, рядового Розен не трогали. Так будет записано в моем отчете, а если у кого-то будет особое мнение, тот может подать рапорт по инстанциям. Всем все ясно?
— Так точно, гражданин майор, — вразнобой ответили врачи, отводя взгляды.
— Лара! — вдруг глухо донеслось из реанимационной камеры. — Где Лара?..
Мастер-сержант Купер пришел в себя и мутным взглядом смотрел через прозрачную крышку прямо на Мечковского.
— Сара, быстренько медикаментозный сон, — отреагировал тот. — Шесть часов. И искусственная вентиляция легких. Кровь уже почистили?