— «База», я «Француз», иду на «Горку». — связь просто отличная, вот умеют же американцы делать и настраивать рации!
— Я «База», «Горку» разрешаю! — это уже мой руководитель даёт разрешение на исполнение фигуры.
И понеслось! Фигуры следуют одна за другой в максимальном возможном темпе. Чередование всех элементов пилотажа отработано ещё во Франции на «Девуатине» и выход из одной позиции тут же незамедлительно переходит в следующую. С точки зрения наблюдателей на земле «воздушные пируэты» моего самолёта должны выглядеть просто завораживающе. «Боинг» в пилотаже ведёт себя безупречно и чутко реагирует на все мои манипуляции с управлением, но в общем-то, по своим лётным характеристикам мало чем отличается от «Девуатина», разве что немного превосходит его в скорости и чуточку легче весит. Выполнение каскада фигур повторяю дважды, а затем набираю высоту в два километра.
— «Француз», ты что там задумал? Зачем так высоко забрался? — в голосе инструктора слышаться нотки заинтересованность, но я уже закладываю глубокий вираж и дождавшись срыва потока воздуха бодро докладываю:
— Я «Француз», выполняю фигуру «Штопор». — в ответ слышу одни сплошные «факи».
Всё-таки обсценный английский язык довольно беден. В богатстве выражений и образов бранной лексики далеко уступает по своей красоте и мощи языку русскому. Надо бы посоветовать первому лейтенанту пройти «курсы переподготовки» у Одесских биндюжников. Вот уж где есть своя, поистине народная эстетика самовыражения и безудержный полёт ненормативной лексической фантазии. А на английском языке даже «малый Петровский загиб» повторить не получится. Через три витка самолёт без всяких усилий выходит из штопора и, с толикой восхищения отметив его высокую устойчивость, тут же делаю «Полубочку», на этот раз «срываясь» в «Перевёрнутый штопор». Ещё три крутых витка, очередные пятьсот метров потери высоты и в полукилометре от земли вывожу самолёт в горизонтальный полёт.
Не знаю, как стреляет это «игрушечное ружьецо», а именно так переводится с английского языка его неформальное прозвище «Пишутер», но летает оно отлично. Захожу на посадку и первым кого вижу — так это красного от злости первого лейтенанта. А народу-то на авиабазе оказывается богато! Одних пилотов в эскадрильи двенадцать человек не считая штаба, техников, оружейников, механиков и прочего обслуживающего персонала. И всем вдруг нашлось какое-то срочное дело у взлётной полосы. Ну так-то мне всё понятно. Хоть это авиабаза и полётами здесь никого не удивишь, но не каждый день такое воздушное представление увидишь. Так что прилюдного разноса я не получил. Да и за что? Но «разбор полётов» всё-таки состоялся, правда лишь в присутствии инструкторов и в учебном классе.
— Мистер Лапин! Вы что себе позволяете? Разве не знаете, что выполнение элементов высшего пилотажа в Воздушном Корпусе не рекомендовано, а исполнение таких опасных фигур, как «Хаммерхед» и «Штопор» прямо запрещены инструкциями? Я же Вам вчера об этом говорил! А Вы устроили тут настоящее цирковое «Шоу», напрямую нарушающее эти приказы. Я более не могу Вам позволить продолжать полёты до соответствующего решения вышестоящего командования. Извините, но от полковника Паттерсона на этот счёт я получил прямое указание.
— Господин Первый лейтенант! Я лицо гражданское и на меня Ваши запреты не распространяются. К тому же Вы сами могли видеть, что в них нет ничего опасного. «Боинг» отличная машина и легко с ними справляется. Думаю что и Вашим пилотам моё «шоу» тоже пошло на пользу. Во всяком случае они наглядно убедились, что истребители на которых они летают вполне надёжные и управляемые машины. А летать сегодня я уже и сам не планировал. Всё-таки пять часов в воздухе требуют отдыха. Так что не переживайте, Ваш приказ о запрете полётов я не нарушу. — Шеннолт тяжело вздыхает и примиряюще произносит: