— Хм, о чём это я? Ах да… Дирижёрство! Нам представили местную знаменитость, синьора Леопольда Америко Мигеса. Так впервые в своей жизни я столкнулся с воинствующей бездарностью и вопиющим произволом в трактовке оперных партий. — после секундной паузы Тосканини продолжает:
— Вы знаете, я очень люблю «Аиду», помню оперу наизусть, до последней чёрточки и точки в партитуре и трепетно отношусь к творчеству великого Джузеппе Верди. — Маэстро грустно вздыхает и от чего-то подозрительно косится в мою сторону.
— Для меня он всегда будет стоять на первом месте среди всех композиторов, живших ранее и живущих поныне. С таким наглым пренебрежением партитурой великого композитора я ещё никогда не сталкивался! — Тосканини гневно раздувает ноздри и почему-то вновь грозно смотрит на меня.
— Представляете? Этот неуч потребовал играть «Аиду» так, как это видится ему. — маэстро скорчил рожу и гнусаво спародировал дирижёра: — Нет, нет, нет! Хотя здесь и написано «пьяно» на самом деле Верди подразумевал «форте». — Каков наглец! Сам ещё не написал ничего достойного и палочку едва в руках держать научился, а уже смеет трактовать, о чём размышляет композитор при написании своего шедевра! Труппа была просто возмущена таким неслыханным произволом дирижёра и в день премьеры разразился грандиозный скандал. — маэстро сардонически хмыкнул.
— Леопольдо Мигес решительно отказался дирижировать оперу и укатил с любовницей на курорт, бросив нашу труппу на растерзание разъярённой публики. Первая скрипка нашего оркестра, а затем и капельмейстер хора оказались недостаточно хороши, чтоб встать за дирижёрский пульт, публика их не приняла и освистала. Опера находилась на грани провала и тогда вся наша труппа единогласно проголосовала за меня. Так в девятнадцать лет я впервые взял дирижёрскую палочку и с тех пор не выпускаю её из рук. — маэстро перевёл дух, сделал пару глотков из чашки с чаем, чтоб смочить пересохшее горло и вновь уставился на меня.
— После Верди вторым по величине среди композиторов я полагаю Рихарда Вагнера. Именно после прочтения вагнеровского «Лоэнгрина» я понял, что никогда не смогу написать хоть что-нибудь, что может встать вровень с этим произведением. После осознания этого прискорбного факта я сосредоточился только на дирижировании, оставив все попытки сочинительства другим композиторам. Это было трудное решение, но другого выхода я не видел. — маэстро насупился и вдруг осуждающе ткнул пальцем в мою сторону.
— Мистер Лапин, на каком основании Вы решили, что можете считать себя продолжателем творчества великого музыканта? В Вашем произведении я не увидел ничего вагнеровского! — от неожиданности и абсурдности обвинения я поперхнулся чаем, что только что отпил по примеру хозяина дома. Пока сипел и откашливался на мою защиту бросился мой наниматель, Джейкоб Шуберт.
— Синьор Тосканини⁈ Но мистер Лапин никогда и никому не говорил, а тем более не утверждал, что он является наследником Рихарда Вагнера! Вся эта газетная шумиха началась с подачи Герберта фон Караяна и Рихарда Штрауса, это к ним следует обращаться по поводу разъяснений, а не к бедному мальчику, никак не заслуживающему таких обвинений!
— Ха! К этому выскочке из Аахена? Да фон Караян ноту «си» от ноты «ля» не в состоянии отличить! У него только нацистские гимны хорошо получаются. Нашли мне тут авторитета! А так как мистер Лапин молчит, когда о его произведении несут явную чушь, значит он эти взгляды разделяет. Автор не должен отмалчиваться, если он жив и не согласен. В противном случае эту ересь он молча признаёт. Это так, мистер Лапин? — вот зараза! В чём-то Тосканини прав, но кто я такой, чтоб спорить с Караяном и Штраусом?
— Синьор Тосканини, Вы совершенно правы. Но прошу меня понять, я не считаю себя вправе вступать в полемику с такими величинами в музыкальном мире. Я к этому не готов в силу своей незначительности. Кто они и, кто я? Они — состоявшиеся авторитеты в мире музыки, я — всего лишь начинающий музыкант. Было бы верхом нахальства с моей стороны указывать заслуженным мэтрам на их заблуждение.