Осматривающий его чуть позже пожилой доктор, смотрел на Константина, как на выходца с того света и, если только не пытался его крестить. Что, впрочем, не помешало ему вполне профессионально диагностировать перелом двух рёбер и зашить рассечённую от лба и чуть ли не до затылка голову.
Смотреть на обломки вертолёта, и немного на самого выжившего лётчика приезжал сам товарищ Смушкевич. Пинал хромовым сапогом обшивку, пытался расшатать прутья каркаса, цокал языком трогая «кубики». Молчал и, наверное, много думал о чём-то своём, генеральском. Так не поговорив даже с конструкторами молча и уехал. Дела.
После убытия генерал-лейтенанта Смушкевича аварии каким-то странным образом практически прекратились. То ли инженеры наконец-то смогли правильно впихнуть все детали, то ли тот, кто сверху присматривал за вертолётчиками, решил, что с них хватит. Но факт остаётся фактом после того крушения, авиакатастроф больше не было. Были ЧП и даже аварии, но уже можно было с уверенностью сказать вертолёту быть. Два оставшихся лётчика-испытателя приложили максимум усилий, но так и не смогли вывести машину из строя.
В начале марта 41-го Братухин огорошил: «Делаем нормальную машину без „кубиков“, но с каркасом и ремнями. Такой проект утвердил лично, товарищ Сталин! Через две недели приедет смотреть машину!» За две недели, конечно, не управились. Управились за три и ещё неделю Иван Павлович каким-то чудом смог выбить на облёт машины.
С самого утра началась суета, мало того, что аэродром приехали представители НКВД, так ещё товарищ Братухин со своим замом товарищем Милем весь мозг мне склевали, объясняя всю важность предстоящей демонстрации. Так что приезд высоких гостей я встретил с нескрываемым облегчением. Кроме самого товарища Сталина были нарком внутренних дел товарищ Берия, генерал армии Жуков, начальник авиации товарищ Смушкевич и наш странный, уже повышенный в звании до майора, Петров. Были конечно ещё и полковники и даже генералы. Но видно было, что они при ком-то, как до Революции говорили, свитские. А вот майор сам по себе, да и судя по отношению к нему других командиров, шпал у Петрова было поболее двух, а может и не шпал вовсе.
Да и не нашего ума это дело. Что же товарищ Дьяконов совсем дурной не понимает? К тому времени практически все наши уже поняли, что американцы сделали или вот-вот сделают свой геликоптер. А наша разведка кой-чего сумела выведать. Не всё конечно, но внешний вид и компоновку основных узлов точно. Осознание того, что вертолёт точно полетит, но буржуи впереди, ой как подстёгивает весь коллектив от товарищей конструкторов до последнего чертёжника. Да и мы испытатели, разве по-другому думаем? Пусть наш аппарат будет похож на американский, но он должен стать и станет лучше. И в серию они его тоже, я так понимаю, ещё не запустили.
Так что к вертолёту ну и ко мне соответственно подошли, от нас — товарищи Братухин и Миль, а с товарищем Сталиным — Берия, Жуков, Смушкевич и Петров. Наверное, от Иосифа Виссарионовича не укрылось волнение пилота. Подошёл, поздоровался. Доброжелательно расспросил состою ли в партии, каков стаж лётной работы, что думаю о летательных аппаратах вертикального взлёта.
«Не волнуйтесь, товарищ пилот, — говорит, — мы не ждём от вас фигур высшего пилотажа, просто покажите потенциал машины. Мне уже доложили, что это не самолёт. Вот и покажите, что этот аппарат может такого чего не могут самолёты». Ну, а что он? Раз просят показать, показал, всё что мог и ещё немножко выжал из винтокрылого друга. Потом Иван Павлович рассказал, что больше всего Вождя восхитил полёт вперёд хвостом, да ещё с набором высоты.
В общем отлетал, сажусь практически впритирку к товарищам, докладываю всё честь по чести. Пилот такой-то показательный полёт исполнил, разрешите получить замечания. Сам рад, конечно, еле улыбку сдерживаю, чувствую, что всё хорошо получилось и комиссия улыбается и Михаил Леонтьевич Миль мне тихонечко большой палец показывает.
И тут товарищ Сталин, хитро так прищуривается и спрашивает:
— А можете, товарищ Дьяконов, вот прям здесь метра на полтора над землёй зависнуть?