— Тридцать километров, говоришь? Это около пятнадцати минут лёта. Не успеем, — сказал Дьяконов.
…
— Пойдём под трибунал, — сказал Дьяконов второй раз.
…
— А если машину угробим? Ты понимаешь сколько в неё труда вложено? — третий раз сказал Дьяконов.
…
— Чё застыл, как пень! Прыгай! А ты, старлей, молись, не знаю, белым медведям что ли, авось поможет.
Вертолёт набирал высоту стараясь уйти из потока идущего понизу встречного ветра. Тяжёлая холодная масса била не прямо в нос, а в правую скулу, норовя развернуть машину к берегу, а при удаче и грохнуть, дерзнувшую лететь по своим суетным делам, букашку оземь. Машина, наклонив нос вниз, летела ровно и быстро, чуть порыскивая в воздушных потоках, но вот руки пилота постоянно работающие с ручками управления, говорили о том, что Дьяконову приходится очень нелегко и только его железная воля и опыт не дают аппарату стать неуправляемой игрушкой всё свежеющего ветра.
Лейтенант Лернер прекрасно это видел, знал, что отвлекать пилота в такие моменты нельзя, но ничего с собой поделать не мог. Проводить учения над морем без сопровождения флота вертолётчикам категорически запрещалось. Хотя сам Дьяконов считал эти меры неэффективными и нужными только для успокоения ответственных товарищей.
— Не боись, Владимир, — в первом полёте «успокоил» он летнаба, — даже если мы грохнемся в одном кабельтовом от эсминца шансы пятьдесят на пятьдесят. Или сразу затонем к чёрту, хрен чё они успеют сделать, или сядем на авторотации. Тогда успеют сработать газовые баллоны, и мы спокойненько даже с комфортом дождёмся помощи. У нас в спасательном наборе и коньяк и шоколад есть. И ещё всякое разное медицинское о чём тебе знать не полагается.
Но как бы там не было, Лернер только сейчас в воздухе с отчётливой ясностью понял, то, во что он втянул своего пилота нельзя назвать даже авантюрой. Не зависимо от того спасут они лётчика или нет, Дьяконова накажут. Возможно, накажут и их с комэском, но это мелочи, а вот Константин, говоря о трибунале нисколько не преувеличивал. А если с машиной на самом деле что-нибудь случится лучшим выходом будет застрелиться самому.
— Так, лейтенант, приказываю выкинуть из головы все мысли, не относящиеся к проходящей спасательной операции. Будешь сейчас самоедством заниматься и лётчика не спасёшь и нас погубишь. Ясно⁈ Отставить думать!
— Ясно, товарищ капитан.
— Вот и правильно. Давай, Владимир, приготовься смотреть. Прошли Лодейное. Минуты через три выскочу на побережье напротив Еретика и сразу пойду в море. Отойду километров на десять и начнём тогда спираль крутить. Он точно в этом районе?
— Должен быт здесь.
— Хорошо, работаем.
Наверное, лейтенанту Владимиру Лернеру было бы немного легче, объясни Дьяконов ему своё решение, но капитан был слишком занят управлением вертолёта. Все те мысли, доводы и аргументы, что пронеслись у него в голове за несколько десятков секунд потребовали бы слишком долгого изложения другому человеку.
Лучше, чем кто-либо другой осознающий возможности вертолёта и зная техническое состояние своей машины Дьяконов сознательно решил рискнуть и бросил на весы судьбы против жизни лётчика свою дальнейшую службу и возможно даже свободу. Капитан не сомневался, что сможет поднять на борт пилота, потерпевшего крушение истребителя, и не повредить свою «Стрекозу». Конечно, при условии, что глазастый Лернер его найдёт.
История попадание лейтенанта Лернера в лётные наблюдатели сама по себе похожа на страшную сказку со счастливым концом. Начать, наверное, нужно с того, что ещё несколько месяцев назад Владимир Лернер был самым заурядным подводником, командиром минно-торпедной боевой части (БЧ-3) на подводной лодке серии «Щука». А потом во время самого заурядного патрулирования случилось возгорание. Огонь вспыхнул в пятом отсеке, загорелся один из электродвигателей экономического хода. Лейтенант Лернер и старший краснофлотец торпедист Алексей Ильин по прихоти судьбы в тот момент находились в шестом, концевом отсеке. Подводники до конца выполнили свой долг, задраив переборки и не давая огню шансов перекинутся на торпеды. Только вот сами оказались отрезанными от всего остального мира, в медленно опускающейся на грунт лодке.
Какие думы передумали два человека лежа на полу стальной клетки, неторопливо опускающейся в морскую пучину? Замерли неподвижно, стараясь экономить последние глотки воздуха или махали руками и ногами в тщетной попытке согреться. Молились или проклинали слыша, вместо привычного шума двигателей, хруст, сдавливаемого со всех сторон толщей воды, металла? Конец всё равно был один, медленное угасание сознания от нехватки кислорода.