И дело даже не в моделях, а в общих тенденциях моды, сказывающихся и на кастинге. Прически и макияж тоже не претерпевали изменения в лучшую сторону, в них все больше стало появляться элементов фрик-шоу. Сами показы часто были ориентированы на то, чтобы шокировать публику, а не на то, чтобы представить модные вещи, которые захочется носить. Но хуже всего, что эти шоу сплачивали вокруг себя все большие группы людей, незаметно приобретая статус культовых и культурных явлений. Чем более дикими были грим, атрибуты и одеяния, чем безобразнее выглядели модели, тем больший эффект производили они на зрителей и тем больше им стремились подражать, называя подобные выходки «искусством». Когда я смотрел на девушек, лица которых были покрыты косметикой таких тонов, что придавали им сходство с полуразложившимися трупами, я задавался вопросом: что же происходит с современными модой и искусством?
По мере того как нью-йоркская неделя моды продвигалась к финалу, Роттвейлер становилась все более раздражительной. Заказы поступали круглосуточно, да еще в них постоянно вносились коррективы — там изменилось время показа, здесь возникли накладки в расписании, где-то произошел конфликт между девушками, кто-то не хотел ехать в Милан, или Париж, или Лондон, кого-то не устраивала плата за работу. Роттвейлер висела на телефоне почти круглосуточно. Временами мне казалось, что она находится в кризисном состоянии и даже утратила свое неотъемлемое чувство юмора, но Роман уверял, что этот приступ дурного настроения носит сезонный характер. Когда закончилось шоу Калвина Клайна в пятницу после обеда, мы сели в старый «крайслер» и ее, наконец, прорвало.
— Черт побери, Чарли! Что же это за бардак?!
Я понимающе кивнул, ожидая продолжения. Но она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
— Не могу поверить, что мы вынуждены ехать в Милан.
Я притворился, будто эта новость нисколько меня не удивила, но, откровенно говоря, не на шутку разволновался. Мне довелось повидать Рим и Флоренцию, но в мировой столице моды Милане я еще не был. Почему бы теперь не использовать этот шанс?
— Я должна присмотреть за моими детками, — добавила Роттвейлер, — и хочу поехать. Вот почему у меня нет своих детей. Черт побери! У меня слишком много проблем. Эта вечная головная боль… Заботишься о них, боишься, что их жизнь будет сломана. Я вынуждена оберегать их.
Она, казалось, забыла о моем присутствии.
— Оберегать кого?
— Этих несмышленых девчонок. Все они как дети. Я уже не знаю, когда стала к ним так относиться… Раньше моделями становились зрелые женщины, а сейчас школьницы. Эти итальянцы сожрут их живьем. Вот увидишь. Даже косточек не оставят. Это все равно что стая голодных волков. Они ведь все бредят Лолитой. — Роттвейлер покраснела до корней волос. — Тебе нравятся маленькие девочки, Чарли?
Я рассмеялся.
— Это не шутка.
— Нет, конечно.
— Это потому, что ты нормальный парень с горячей кровью, а мир моды на сегодняшний день — сборище извращенцев! У нас есть множество красивых женщин… да-да, женщин… но кому они нужны? Кто их заказывает? Всем подавай подростков! Угловатых, недалеких и наивных… Удивляюсь, как они не додумались отбирать только девственниц!
Роттвейлер смотрела на вещи реалистично, но временами склонна была драматизировать ситуацию. Нередко описывала вещи такими, как ей хотелось видеть. И порой преувеличивала опасность или угрозу исключительно ради удовольствия представить все в более драматичном свете.
В аэропорту она указала мне на женщину лет сорока с дочерью-подростком. Обе одеты в стиле поклонниц панк-рока.
— Смотри! — прошептала Ротти. — Вот в чем проблема. Вот о чем я тебе говорила. Посмотри на эту дамочку.
Женщина заметила, что Роттвейлер наблюдает за ней, но не смутилась. Я взял Мисс под руку и попытался увести ее от этой пары.
— Старая овца одета как ягненок. Женщины теперь боятся быть самими собой, боятся выглядеть на свой возраст. Боятся быть женщинами. Они полагают, что надо выглядеть как сопливые цыпочки! А я не хочу видеть на сорокалетней женщине тряпки, которые носят подростки! Я злюсь, потому что мы должны ехать в Милан!
Пока мы летели над Атлантикой, я снова переживал дискомфорт «конкорда». И уж если даже Роттвейлер не могла заснуть в самолете, то я и вовсе не мог этого сделать. Так что нам пришлось поддерживать беседу почти десять часов. Но на самом деле разговор не клеился, и Ротти просто принялась разъяснять мне специфику некоторых сторон фэшн-шоу, перемежая свою лекцию ядовитыми насмешками в адрес того или иного дизайнера или агентства-конкурента.