Но странно, что все это меня не привлекало. Мне хотелось заполнить пустое пространство настоящими красками, способными запечатлеть мгновенное настроение. Я словно оплакивал все, что мною не сделано в моей маленькой студии… В ней не осталось ни пастелей, ни законченных рисунков углем, ничего, кроме разбитых воспоминаний… Мне казалось, что с тех пор, как я покинул ее, прошла вечность…
Этот пустой щит внушал страх. Мне было противно думать о том, что появится на нем в ближайшее время. Душа требовала иного — настоящего искусства, возможности рисовать, заниматься живописью, запечатлевать красоту такой, какой ее воспринимали мои глаза и мое сердце… Что-то сломалось у меня внутри, словно фэшн-бизнес проехался тяжелым катком по хрупкому стеклянному лесу моего воображения. И не осталось ничего, кроме осколков.
Моя студия находилась по соседству с Думбо, что чуть ниже Манхэттен-бридж. Я делил студию с моим старым приятелем Стивеном. Стивен это место называл «Тролль-холл», поскольку оно находилось под аркой моста и напоминало горную пещеру. Мы арендовали помещение, чтобы полностью посвятить себя живописи. Стивен тоже художник, и в нашем классе его больше всего ценили за умение организовать театр одного актера. Я же обычно заслуживал похвалы за наблюдательность. Я смог усилить эту способность к тому времени, когда вернулся в свою студию спустя несколько месяцев, проведенных среди моделей и дизайнеров, в суматохе показов и фотосессий.
Железная дорога тянулась под мостом по направлению к Манхэттену. Мне вспомнились поезда, что я видел еще ребенком, с вагонами, расписанными яркими граффити и именами типа Блэйд и Крэш. Эти рисунки на стенах и заборах — самая ранняя проявляющаяся потребность человека в живописи. Именно они, а не Пикассо, и не Поллок, и не Уорхол.
Где-то в темной глубине по рельсам сквозь тоннель души каждого художника мчится такой разрисованный поезд. Он не вписывается ни в одну историю искусств, его игнорируют элитные салоны и суровые критики, но он никуда не исчезает, вечно остается перед глазами… потому что индивидуальные имена на нем становятся частью ландшафта, а в нашу эпоху это недопустимо — ландшафт предназначен только для корпоративной рекламы, узурпировавшей право на самовыражение.
Теперь поезда тоже стали частью рекламного пространства, но цвета были слишком банальны и скучны. И это узаконенное граффити выглядело как подлинный вандализм, еще одна дополнительная веха в создании усредненного и бессмысленного вида эстетики потребления. С тех пор как это случилось, имена художников перестали быть частью окружающего мира, они превратились в коллективные логотипы.
Я попытался найти ключ от двери моей студии, но она оказалась незапертой. Я толкнул ее и вошел внутрь, окликнув Стивена. Никто не ответил. Я прошел по темному помещению. Незаконченные полотна стояли вдоль стены, некоторые были закреплены на мольбертах, какие-то поставлены на пол. Я рассматривал их, пытаясь найти отклик в моем сердце. Но ничего не происходило, они были так же пусты, как незанятые рекламные щиты на улицах. Я не способен воскресить в памяти ни идеи, ни чувства, некогда подвигнувшие меня начать эти работы… Слишком многое изменилось с тех пор.
Студия была погружена во мрак. Стивен всегда пытался изобрести освещение как можно менее естественное. Он любил, чтобы помещение было освещено рекламными огнями и электрическим огнем небоскребов, проникающими сквозь окна, я же предпочитал свежий и легкий свет утренних и закатных солнечных лучей. Я рассчитывал увидеть Стивена в одном из углов студии, озаренном вспышкой прожектора или яркой лампы, но его не было. Куда бы я ни обратил взгляд, всюду мне виделась только пустота.
Тот, кого я принял за Стивена, оказался мною, точнее, моим отражением в большом зеркале. А его автопортреты стояли вокруг, незаконченные и забытые, как мои картины. Это было необычное мистическое ощущение, словно я столкнулся со своим «я» из прошлого, с кем-то, вышедшим в темноте из зазеркалья.
В следующей комнате находилась спальня Стивена и моя тоже. Две абсолютно одинаковые кровати стояли по обе стены — справа и слева. Я проспал на своей целый год, периодически не желая подниматься по утрам из-за остывавшего за ночь помещения или из-за тоскливого шума дождя за окном. Теперь матрасы валялись на полу, и сверху на них было навалено постельное белье — Стивен не особенно стремился поддерживать порядок. Посреди комнаты стояли холодильник, микроволновка, обогреватель и музыкальный центр. По телевизору показывали какой-то сериал, но звук был выключен. На столе красовалась пустая бутылка из-под пива и пепельница, доверху набитая окурками. Но где же хозяин?