Увы! Базиль оказался бездарным учеником. Только что вчера он был оштрафован на целый полтинник за то, что один пожилой работник назвал его Васенькой.
— Ты не должен допускать ни малейшей фамильярности, — выговаривал ему после Павел Сергеевич, — «Я тебе не Васенька, а Василий Иванович, штрафую тебя за дерзость на четверть дня, отработаешь в субботу», — вот что ты должен был сказать старику.
«И это лучший из людей!» — с надрывом думал Базиль, шагая по площади.
Павел Сергеевич отлично понимал, как страшно Базилю видеть ту пропасть, что отделяла прежнего Павла Сергеевича от теперешнего. Однажды он попробовал объяснить Базилю, что пропасть не так-то уж велика на самом деле и нужно смотреть на нее проще. Он сказал:
— До сорока лет я проживал деньги, а после сорока — стал наживать и впредь хочу наживать. Вот и вся пропасть. Понимаешь?
— Понимаю, — глухо ответил Базиль.
Базиль многое понял. Вначале он был ошарашен свалившейся на него бедой: его, архитектора, свободного художника с творческими порывами и с лучшими аттестациями, да еще размечтавшегося об усыновлении его прекраснодушным меценатом, вдруг засунули в мерзкую шкуру подневольного человека и словно для насмешки заставили притеснять других, таких же подневольных людей… Ему все казалось сперва, что это недоразумение и как только Павел Сергеевич перестанет водиться с деловыми своими родственниками и решит, что не дворянское это дело — затевать фабрику, то все пойдет по-хорошему, все пойдет по-старому — Павел Сергеевич отпустит Базиля в Париж.
Прошел месяц, но ничто не изменилось. И не изменится, должно быть…
«И впредь хочу наживать», — сказал Павел Сергеевич.
Впрочем, Базилю иной раз казалось, что он примирился бы уж со всем, лишь дайте ему любимое дело, дайте ему искусство… Он все чаще теперь утверждался в таких настроениях и порой заставлял себя… подражать Харлампию, воображая, что получит за это награду — искусство, Париж… Иногда же, напротив, казалось все безнадежным:
— Барин! Так нет, не он… Или он? Он, он! Ей-богу, он! Одет не по-своему, а он самый. Оказия… Барин!
Эти возгласы исходили откуда-то сверху. Базиль поднял голову. Из окна двухэтажного дома, выходившего дрянным фасадом на площадь, выставилось румяное круглое лицо, гримасничающее от удовольствия, что его заметили.
— А, это ты, — сказал Базиль, останавливаясь перед окном. — Ты что тут делаешь?
— Чай пью, — отвечало лицо. Пот катился с него и падал с высоты второго этажа на площадь.
— Кто же тебя тут чаем поит?
— Сам пью. Трактир, не видишь…
— Как ты в здешний трактир попал?
— А проездом.
— Куда теперь едешь?
— В Питер, за молодым барином-офицером. Письмо пришло. Посылайте, говорит, за мной Мишку. На Троицу, говорит, почтю вас приездом.
— Вот оно что…
Базиль опустил голову и задумался.
Парень еще раз внимательно оглядел его сверху, а затем спросил:
— А ты что так вырядился?
— Я не сам. Меня барин вырядил, — отвечал Базиль, смотря в землю и пощипывая докучный сюртук.
Парень свистнул.
— Вона что!
Помолчали. Парень, не отрываясь, смотрел на Базиля и точно ждал чего-то.
— Запрягать, может? — спросил он вдруг.
— А? — Базиль вздрогнул.
— Едем, говорю, что ли? В Питер-то, говорю, едем, что ли? — прокричал парень с налитым кровью лицом, свесясь за подоконник до пояса.
Базиль, опустив голову, стоял молча. Через полминуты он сказал очень бодро и просто:
— Запрягай.
И вдруг, повинуясь внезапно нахлынувшей злости, сорвал с головы безобразный картуз свой, швырнул наземь и, стиснув зубы, приступил ногою.
— Вот это по-нашему! — восхитился парень. — А все же картузик-то подыми, пригодится. Не близко ехать.
Парень резко вскочил с подоконника и, довольно похлопав себя по налитому чаем пузу, побежал запрягать.
Через полчаса, в чем был и как был, то есть вовсе уж налегке, Базиль катил в Петербург. Поручения Павла Сергеевича не толкали его в спину. Он снова катил сам по себе.
— Ну что, теперь веришь? — напряженным, нетерпеливым голосом говорил он, тиская парню плечо. — Веришь мне? А?
Парень в ответ хлестал по коням.