У него разрывалась голова от боли, от насильственных слов и мыслей, какие сегодня приходилось придумывать. Он не смотрел на Корня и ждал только, скоро ли тот уйдет. Он знал, что теперь может быть «спокоен», рабочие поймут, здраво рассудят, что их и так, и без бочки, не сегодня, так в следующее воскресенье заставили бы работать, ну а бочка все-таки подсластит им оброк.
Это и было райское средство.
Дядя Корень переступил с ноги на ногу и сказал тихо и уже опять шутливо:
— На, парень, побереги ее, махонькую.
— Положи тут на стол, после работы возьмешь, — ответил Базиль, не оборачиваясь.
Как-то особенно кротко улыбаясь, дядя Корень положил на край стола заветную свою музыку. Базиль уронил голову рядом с ней и закрыл глаза. Все так же жалостно улыбаясь, дядя Корень осторожно погладил красивые волосы Базиля, и проговорил мягко:
— Слаб ты, парень. Да и я, знаешь, слаб. Ну, да Шихин нас с тобой выучит. И ты будешь без жалости, и я когда-нибудь буром тебя зашибу.
ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Стоит только начать.
Стоило только Базилю один раз потрафить купцу, как дальше пошло все своим чередом. Шихин давал поручения, Базиль исполнял. Шихин оставался доволен, хвалил, поощрял. Его поощрения в сущности походили на поощрения Павла Сергеевича, разница заключалась лишь в том, что Павел Сергеевич манерно подчеркивал: «Видишь, мой друг, как я откровенен с тобой, замечай и считай поощрением». Шихин тоже был откровенен — в награду за послушание посвящал Базиля в свои коммерческие секреты, но у него это выходило проще, естественнее, как-то сердечнее.
Базилю пока не приходилось жалеть о потерянном аглицком рае. Условия жизни на острове были бы очень трудны всякому, не увлеченному манией двигать горы для обожаемого искусства. Базилю же было все ни по чем. Летом обильные ночные туманы с моря, садящиеся на камень, осень, воющая среди развороченных скал, наступающая островная зима, подкованная все тем же камнем… Но тем более ни по чем ему были чужие беды — он к ним привык. Что ему ревматические боли, от которых стонали рабочие по ночам в своих дощатых бараках! Что грыжи от непосильных тяжестей, трясучие лихорадки!
Зимою люди отмораживали себе пальцы рук и ног; ничем не залеченные суставы эти пожирал антонов огонь, и люди умирали от заражения крови. Зато в морозы отлично раскалывался гранит. Это делалось так: в подготовленные днем небольшие трещины наливали воду, ночью мороз делал свое дело, треща от натуги, и к утру скалу разрывало. Базиль вскакивал рано утром с постели в своей теплой светелке, набрасывал на себя подаренный Шихиным полушубок и резво бежал посмотреть на расколотую скалу: так мальчик, едва отряхнув сон, бежит взглянуть на подмерзшую за ночь скамейку для катанья с горы, сколоченную им накануне.
Шихин наблюдал за ним в эти белые зимние дни с особенным удовольствием и не скрывал, что доволен. Длинная узкая рыжая бородка купца ярче обычного пылала на фоне снега. Купец улыбался как можно ласковее и говорил:
— Бегаешь — и о Париже, небось, забыл? Ладно, будет тебе и Париж на закуску, знай — бегай. Не пожалею своего кармана, отправлю доучиться, авось, будешь знаменитым архитектором, так и мою старость успокоишь. Повезло тебе, Васек! Челищев не усыновил, так Шихин сам навязался отцом быть под нищую свою старость… Кроме шуток, Васек, на меня крепко надейся.
— Крепче, чем на каменную гору? — шутил Базиль, в то время как, сердце его прыгало от счастья. Шихин отвечал самым серьезным топом:
— Каменные горы на части дробим, а уж мое слово нерушимо.
В свою очередь Шихин доверял Базилю. Он все реже и реже теперь наезжал на остров, он устраивал свои городские дела в Петербурге, поручив Базилю вести островные дела.
Так, в заботах по каменоломне, прошла для Базиля зима 1826–1827 года. Весна была ранняя, море скоро очистилось от льда, снова пришла пора отправлять заготовленные зимой колонны в Питер. Пристань отремонтировали, колонны накатили на пристань, ждали только прибытия судов, чтобы начать погрузку.
Суда прибыли 26 апрели. С ними явился и Шихин. Базиль не видел его целый месяц, не раз замечал, что скучает подчас без него, но теперь, когда Шихин приехал, Базиль понял, что причина скуки в чем-то другом. Он откровенно сказан о том Шихину, и умный купец догадался, что Базиль бессознательно тоскует по городу, по изяществу улиц людей, легких весенних деревьев, да мало ли еще о чем.