Правда, в последние месяцы на Питерлаке Базиль часто хандрил, слишком уж долго тянулось первое его испытание. Годовая оторванность от большого города дала себя знать. Базиль перестал ощущать связь того, что он делает в каменоломне, с большим миром искусства.
К циклопическим размерам своих монолитов Базиль привык, перестал ощущать их такими. Все стало казаться обыкновенным, однообразным, будничным, самая дикость природной островной обстановки как-то потускнела. Начал Базиль замечать погоду: в солнечные дни настроение улучшалось, в ненастье портилось — иногда настолько, что хотелось спать без просыпу. Стойкость и преданность искусству сдали. «Уж не миф ли весь этот исступленный грандиоз Леду, то бишь Монферана, для которого здесь так трудятся?» — восклицал Базиль иной раз со злостью. Еще немного, и он возроптал бы. Но тут подоспел переезд в столицу.
Желанный Петербург подогрел Базиля. Правда, Париж был еще желаннее, но Париж подождет… Петербург скоро увидит такое, чего никогда не увидит Париж: на март 1828 года назначен подъем и установление первой колонны северного портика Исаакиевского собора; в продолжение весны и лета последует установление остальных колонн.
Это будет тем более редкое предприятие, что оно совершится вне соблюдения принятых в архитектуре правил: все сорок восемь колонн четырех портиков будут установлены раньше возведения храмовых стен и тяжких пилонов для поддержания купола. Так будет по приказу самого государя.
До января, пока подготовка к подъему колонн выражалась лишь в обычных строительных работах по устройству фундамента, цоколя и площадок, портиков, Базиль усердно следил за вверенной ему шлифовкой колонн. Эта работа была спокойная, отнюдь уже не походила на борьбу с силами природы, какая велась в каменоломне. Пожалуй, Базиль был непрочь отдохнуть от страданий, с какими побеждали природу на острове. Сам-то он не страдал физически, но на чужие мучения насмотрелся достаточно и, хотя привык к ним, рассматривал их как должное, но в Петербурге все же вздохнул с облегчением, когда увидел, что шлифовальная работа полегче. Здесь люди лишь слепли от каменной пыли, а там сразу давило их насмерть. Базилю даже стало обидно за островных каменотесов. Ему пришла мысль, что разница эта — несправедливая разница.
«В самом деле, — думал Базиль, — нельзя ли тут что-нибудь сделать? Моя совесть не хочет мириться с таким положением дел…»
Скоро совесть ему подсказала практическое решение. Привыкнув делиться мыслями с Шихиным, он завел разговор на интересующую его тему.
— Архип Евсеич, как по-вашему, в каменоломне работа тяжелая?
— Куда тяжелее, — ответил Шихин. — Сам знаешь, чего спрашиваешь?
— Значит, в каменоломне рабочим живется худо. Верно?
— Ну?
— А вот шлифовальщикам в Питере живется получше, работа у них значительно легче.
— Ну?
— Это же несправедливо.
Шихин насторожился.
— Да ты к чему гнешь-то?
— А вот к чему. Нужно добиться справедливости.
Шихин нахмурился.
— Какой такой справедливости?
— Такой, чтобы никому не было обидно.
— А как это сделать? — спросил Шихин.
— Как?.. — Базиль беспомощно задумался. — Чтоб все поровну работали… Строже взыскивать с тех, кому легче работать, то есть со шлифовальщиков по крайней мере хоть строже взыскивать. И островным каменотесам не будет тогда обидно. Раз нельзя уравнять по лучшему положению, так пусть по худшему.