— И вы верите этому? — спросил профессор.
— Я верю только тому, что невозможно доказать. Все доказуемое для меня скучно и не реально, — ответил Петр Иванович.
— Хотя ваша голова похожа на головы всех других людей, — пошутил профессор, — ваши мысли имеют свой недоступный для меня ход.
Петр Иванович принял важную позу, встал, сел, прошелся по комнате, выпятив живот.
— Мои мысли заперты, — сказал Петр Иванович с важностью. — Я открываю их очень редко. И я сам заперт.
«Напрасно, — подумал, но не сказал Алексей Алексеевич.
— Вам не мешало бы их проветрить».
— Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, — сказал он.
— Я хочу сказать, — сказал Петр Иванович, — что можно доказать все. Я, например, могу доказать, что все люди без исключения если не заперты, то закрыты. Мысли закрыты в голове, люди — в комнатах, комнаты — в домах. Я хотел бы быть человеком без крыши, а меня заставляют носить шляпу.
— И вы это доказываете? — спросил профессор.
— Доказываю, — отвечал Петр Иванович.
— И вы верите своему доказательству?
— Как самому себе, — сказал Петр Иванович, — как вам.
— Короче говоря, верите.
— Верю.
— В таком случае позвольте вам напомнить сказанное вами только что, — улыбнулся профессор. — Вы сказали, что верите всему, что невозможно доказать. Все доказуемое для вас скучно и нереально. Это противоречие. Не так ли?
— Так, но что из этого? — сказал Петр Иванович.
— В таком случае чему прикажете верить? — сказал профессор. — Тому или другому?
— И не тому, и не другому. Ничему не верьте. И не будьте последовательны. В наше время невозможна последовательность. Она натыкается на такое препятствие, как управдом. В свою очередь я поражаюсь вашей памяти.
— Да, я ею горжусь, — сказал профессор.
— А я ее ни во что не ставлю.
— Объясните.
— Память обезличивает. Человек набивает голову чужим в том случае, когда у него нет своего. Разумеется, я не отношу вас к этому типу людей.
— Ваша последняя мысль, — сказал профессор, — банальна. И правильна. После того как я это сказал, я уверен, что вы откажетесь от вашей последней мысли, как и от предшествующих.
— У меня нет мыслей.
— Как прикажете понимать?
— У меня есть только слова. Мысли я ставлю ни во что.
— За что? — спросил профессор.
— За то, что и науку, — сказал Петр Иванович, — за пот. За плановость. За усилие, похожее на усилие клячи, вытягивающей завязнувший воз. Я — за импровизацию слов против напряжения всякой мысли. Я — за неожиданность искусства против логики науки. Под искусством я имею в виду не современное русское искусство, которое плетется в хвосте у науки. Я имею в виду другое искусство.
— По-вашему получается, что не мысли рождают слова, а слова — мысли. Это самобытно. Но я верю только доказательствам и прошу их у вас, — сказал профессор с довольно лукавым видом.
— Я готов доказывать. Хотя доказательства — это необходимый атрибут науки, против которой я воюю. Как доказательство возьму искусство, наиболее вам знакомое. Живопись. Аэроплан, если не ошибаюсь, был изобретен в конце XIX века. Не так ли?
— Так, но при чем тут живопись?
— При том, что живопись на четыреста лет раньше изобрела, чем наука. Иеронимус Босх изобразил летательные машины в XV веке. А Франциск Гойя — в XVIII. Искусство на много опередило науку.
— Но одно дело нарисовать, — возразил профессор. — Совсем другое — начертить проект. И его реализовать.
— Вы летали? — спросил Петр Иванович.
— Нет, не летал.
— А я летал, — сказал Петр Иванович. — Я летал по комнате, смотря на репродукции картин Босха, Брейгеля, Гойи или Шагала.
— В таком случае и я летал, — засмеялся профессор. — Я летал во сне.
— И еще я хотел вам сказать, — прервал его Петр Иванович, — впрочем, я боюсь показаться банальным и поэтому не признаюсь, как Шпенглер или Чейз, в ненависти к машинам. Я — за машины! Они идут на смену человеку, как человек шел на смену животным.
— Но последняя мысль уже принадлежит не вам, — сказал профессор, зевая.
— У меня нет мыслей. Я уже говорил. У меня слова. А слова не могут быть своими. Они всегда чужие, так как достаются нам в наследство от дедов.
— Итак, между нами граница, — сказал Алексей Алексеевич.
— Я за науку. А вы?
— А я за пародию на науку, — сказал Петр Иванович. — Я ее создаю. Такую пародию, от которой науке придется плохо. В скором времени я ее покажу. Сначала вам. Потом всему свету.