— Чему учился-то там?
Молодой человек, несмотря на неожиданность вопроса, ответил так же просто:
— Архитектуре, строительному искусству.
Купец быстро глянул на него, прищурясь, затем, усмехнувшись, отворотился, чего-то ища во дворе взглядом, подманил пальцем извозчика, подъехавшего в этот момент к воротам, и снова обратился к юноше:
— Жить в Питере будете, или как?
На этот раз юноша почему-то замялся с ответом.
— Д-да…
— Фатерку имеете на примете?
— Нет, не имею, — он уже с удивлением посмотрел на купца.
— А желалось бы получить? — не унимался купец и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно подтолкнул молодого человека к извозчику. — Отвезешь… барина в Галерную улицу, — приказал он тому, — дом чиновника Исакия Исакиевича… С ним столкуетесь, с Исакием Исакиевичем, — продолжал он, обращаясь опять к юноше, и как бы успокаивающим тоном: — Скажите, мол, Архип Шихин прислал.
Посмеиваясь, он подсадил недоумевавшего юношу на дрожки, успев в то же время сердито цыкнуть на извозчика, чтобы тот пошевеливался с чемоданом.
— До свиданьица! — махнул он рукой. — Еще увидимся, а сейчас-то уж мне сильно некогда. До свиданьица.
ВТОРАЯ ГЛАВА
В тот же день, благополучно сняв по нежданной-негаданной рекомендации комнату у Исакия Исакиевича, маленького чиновника, жившего вдвоем со стряпухой, молодой человек вышел из дому, намереваясь посмотреть город. Он почти не знал Петербурга: до восемнадцати лет жил в деревне, изредка наезжая в Псков, а последние четыре года провел за границей. Теперь был 1826 год, кончался май месяц, в апреле ему исполнилось двадцать два года. Будем его называть именем, каким звали его друзья в Париже.
«Базиль», — говорили они ему, и он радостно откликался, начиная уже забывать свое русское имя.
Итак, Базиль отправился посмотреть сегодня хотя бы ближнюю часть Петербурга, называемую Адмиралтейским островом. Было известно ему, что здесь расположены Адмиралтейство и Зимний дворец, воздвигнутый великим Растрелли.
«О, Растрелли! — мысленно восклицал он, идя по улице.
— О, маг и волшебник! Сейчас я увижу сказочные капризы твоего гения…»
День был веселый, майский, а по жаре — скорее даже июльский. Но Галерная улица, по которой направлялся Базиль, была чрезвычайно узка, и до самой Сенатской площади он шел в прохладной тени от домов и почти в одиночестве, никого не встречая и не обгоняя. Настроение было чудесное. Базиль шел и, как всегда, в любую свободную минуту, восторженно вдохновлялся идеями Леду, парижского архитектора конца XVIII века.
«Ах, этот Леду! — восклицал про себя Базиль. — Его страсть ко всему исполинскому, физически колоссальному, напоминающему временами азиатских деспотов, не останавливающихся перед самыми невероятными размерами сооружений!»
Базиль верно судил о Леду. Страсть эта нередко приводила Леду к прямому безумию титанических форм, с его школой открывается эпоха «исступленного грандиоза», когда каждый молодой архитектор мечтает о храме, колонны которого были бы по крайней мере равны Трояновой. Увы, когда ученики Парижской архитектурной школы выходили в жизнь, они с разочарованием видели, что Франции не нужны их сумасбродные затеи, от них требуется умение быстро и прочно строить банки и магазины. Скоро в традициях школы эти идеи замолкли, и лишь отголоски остались в школьных преданиях. Но для восторженного русского юноши достаточно было и отголосков, чтобы услышать из глубины прошлой эпохи мощный голос Леду. Кроме того, Базиль обжегся еще более дальним огнем — горячечным творчеством Пиранези, вдохновлявшим в свое время самого Леду. Джовани Батисто Пиранези, неистовый нагромождатель тысячетонных камней!
Размышляя столь высокопарно, Базиль вышел на площадь. Яркий полуденный отсвет и душный жар, исходившие от солнечной мостовой, а еще странный, какой-то захлебывающийся, пронзительный шум — сразу хлынули ему в лицо, в глаза, в уши. Тенистая тишина Галерной кончилась, такой жар и свет могли быть только на площади, а такой шум могла расточать лишь толпа многих сотен людей.
На площади была человеческая толпа. Базиль увидел ее за памятником Петру. Но это не были идущие мимо или просто гуляющие, это не было сборищем праздных, а шум — праздничным: люди трудились.
Когда Базиль встал у памятника и, вытянув шею, стал всматриваться и вслушиваться, он понял — пронзительный шум был пением. Пели «Дубинушку», и это скорее походило на эхо пения, чем на самоё пение.