В такие минуты упоения боем, подобно ангелу-хранителю, появлялся мой отец, чтобы вытащить меня из трясины, которая без его вмешательства могла оказаться для меня роковой. Благодаря отцу число моих друзей в дивизии все возрастало, и вот утром 29 сентября, в день нашего поражения — тогда в результате моей наблюдательности и умения предвидеть ход событий мы выиграли один бой, прорвавшись через разрушенную ночью стену, — молодой офицер Гутьеррес предоставил мне отряд в двадцать человек, чтобы я ударил по врагу на другом фланге. На этот раз под моим началом были внушительные силы, а обстановка — улица с глухими стенами домов — диктовала весьма сложный стратегический план: продвинуться вперед, затем быстро — назад — вот две главные операции, стержень плана. Солдаты с обеих сторон, главным образом ополченцы, меньше всего желали рисковать жизнью, меня же одолевал азарт, и я собирался его удовлетворить.
Начинается перестрелка, прелюдия схватки, я бросаюсь вперед и, желая раззадорить противника, обзываю их офицера монтонеро, страусом и другими милыми прозвищами, а он, не очень-то высовываясь сам, выставляет вперед трех или четырех солдат, и они целую минуту непрерывно палят по мне. Исхитряюсь, как могу, стараюсь не служить им мишенью, не выдать, что у меня пропал кураж, и счастливо уклоняюсь от пятнадцати выстрелов с расстояния в двадцать пять шагов. Приказываю атаковать — в секунду ряды перемешиваются, и тут же отступают и мои, и чужие, каждый в свою сторону, оставив на поле мимолетного сражения незадачливого командира, недовольного тем, что игра кончается.
Собирая своих, замечаю по поведению коня, что за мной кто-то следует: ага, это противник, затесавшийся в наши ряды: ведь форма у всех одна — пончо; солдаты бросаются на врага, я пытаюсь защитить его, они требуют расправы, стреляют; я приближаюсь и, когда ему удается отойти к своим, сам умудряюсь очутиться в гуще неприятеля, но разворачиваю коня, хорошенько пришпориваю его и по ручью, что течет по обочине, направляю в расположение наших; сам же обороняюсь от тех, кто бросается наперехват. Вот один из моих военных подвигов, наиболее поддающийся пересказу. Потом я повзрослел, стал пехотным капитаном и, соответственно, более осмотрительным.
Нередко я оказывался свидетелем споров между генералом Альварадо и несчастным Мойано. Альварадо всегда был неправ, но пользовался авторитетом участника Войны за независимость и всему противопоставлял самую сокрушительную силу — бездеятельность. Мойано был расстрелян, а Альварадо, потерпев поражение, преспокойно вернулся в Сан-Хуан. Позднее он просил передать в Чили писателю сеньору Сармьенто, намекающему в «Жизни Альдао» на его неблаговидное поведение, что все обвинения с него сняты. Мой ответ сильно удивил Фриаса: «Скажите генералу, что сеньор Сармьенто, к коему он обращается, — это тот самый адъютантик, которого он передал Мойано и однажды отругал за слишком большой интерес к разговорам командиров между собой». О! Сколько потерпела Республика от мужей достойных, но равнодушных, не способных понять, кто с ними рядом. Вспоминаю, ко мне проникся расположением пылкий патриот дон Хосе Мариа Салинас, экс-секретарь Боливара — он был обезглавлен Альдао и изувечен с беспримерной даже по тем временам жестокостью. В канун поражения при Пиларе, несмотря на мою молодость, мне доверили присутствовать на военном совете командного состава; полагаю, причиной тому были не только дружба с доктором Салинасом и симпатии ко мне со стороны обоих Вильянуэва и Сулоаги, принявшего командование дивизией, но и безусловная точность моих суждений.
Об одном эпизоде не могу умолчать, поскольку он связан с темой повествования. Всем известны обстоятельства постыдного поражения у Пилара. Инок Альдао в пьяном виде приказал палить из шести пушек по группе из шестидесяти офицеров, толпившихся вокруг его брата Франсиско Альдао, который прибыл в наш лагерь после заключения перемирия. Беспорядок в войсках, что разбрелись после подписания перемирия, стал причиной неминуемого разгрома, все попытки наладить оборону оказались бесплодными. Никогда еще человеческая натура не казалась мне столь низкой, и лишь Росас превзошел в цинизме этих негодяев, прибегнувших к подобным средствам. Я был настолько ошеломлен, ослеплен отчаянием, что, когда появился отец и стал уговаривать меня покинуть поле боя, я грубо прогнал его. Но тут же возник Лаприда, знаменитый Лаприда, президент Тукуманского конгресса, и отечески отчитал меня — опасность возрастала с каждой минутой. Несчастный Лаприда! Я был последним из тех, кто уважал и ценил его, кто слышал этот голос, вскоре умолкший навсегда! Последуй я за ним, и нам не пришлось бы оплакивать утрату того, кто прославил свою родину — Сан-Хуан, перед кем склоняли голову лучшие сыны Республики — ведь он был одним из отцов родины, олицетворением Тукуманского конгресса, провозгласившего независимость Объединенных провинций. Едва мы расстались, как тут же он был убит, говорят, санхуанцами, но долгие годы никто не знал подробностей трагической развязки той ночи!