На этом заканчивается частная жизнь Кироги — в этой повести я опустил длинный перечень событий, обнаруживающих его скверный характер, дурное воспитание и жестокие, кровожадные инстинкты, ему свойственные. Я рассказал лишь о тех случаях, что поясняют обстоятельства, при которых из сходных, в сущности, элементов, хотя и в разных сочетаниях, возникает тип каудильо пампы, задушивших в конце концов цивилизацию городов; эти черты целиком воплотились позднее в Росасе, законодателе той татарской цивилизации, что бахвалится своей неприязнью к цивилизации европейской, невежеством и жестокостью, доселе неведомыми Истории.
Остается отметить кое-что еще в характере и в натуре этого оплота федерализма. Малограмотный человек, друг детства и юности Кироги, который сообщил многое из того, о чем рассказано здесь, позволил включить в мои записки следующие интересные данные об этом периоде его жизни: «— он не был грабителем до того, пока не стал фигурой общественного значения; — никогда не воровал, даже в случае крайней нужды; — он не просто любил стычки, но платил за возможность схлестнуться с кем-нибудь и оскорбить самого видного человека; — он испытывал большую неприязнь к приличным людям; — никогда не пил опьяняющих напитков; — юношей был очень замкнут и стремился не только вселить страх, но и привести в ужас, и для этого внушал своим доверенным, что ему помогают предсказатели или что он сам провидец; — помыкал, как рабами, людьми, с которыми общался; — никогда не исповедовался, не молился, не посещал церковь, на службе я видел его один раз, когда он уже стал генералом; — он сам мне признавался, что ни во что не верит». Правдивость этих слов подтверждает искренность, с какой они написаны.
Эти данные о жизни Кироги, как мне представляется, передают сущность и его общественной деятельности. Из них вырисовывается человек выдающийся, в своем роде гений, на манер Цезаря, Тамерлана, Магомета, хотя он о том и не подозревал. Таким он родился, и вины его тут нет; он будет подниматься по общественной лестнице, чтобы приказывать, повелевать, сражаться с городами, с полицией. Если ему предложат военную службу, он с презрением откажется — у него нет желания ожидать чинов, в армии — дух подчинения, всяческие препоны, ограничивающие личную свободу, над подчиненными — генералы, мундир сковывает тело, а дисциплина — действия. Все это невыносимо! Жизнь в седле, полная опасностей и волнений, закалила его дух и укрепила сердце; он полон стихийной, неодолимой ненависти к закону, который преследует его, к судьям, которые его наказывают, ко всему обществу — он отказался от общества с детских лет, и оно относится к нему подозрительно, с презрением. Здесь невольно ощущается связь с эпиграфом этой главы: «Естественный человек, который не научился еще сдерживать или скрывать свои страсти, проявляет их во всей мощи, отдаваясь их бурным порывам». Таков человек в начале рода человеческого, и так проявляется он на обширных просторах Аргентинской Республики. Факундо — это воплощение примитивного варварства; он не терпел никакого подчинения; его ярость была яростью зверя: грива черных курчавых волос падала ему на лоб и на глаза, свисая длинными космами, подобно змеям на голове Медузы Горгоны; голос его был хриплый, а взгляды ранили, как кинжал. В порыве гнева Факундо убил Н., проломив ему ногами голову, — тот осмелился вступить с ним в спор за карточным столом; вырвал уши своей возлюбленной, когда она попросила у него 30 песо, чтобы отпраздновать свадьбу, которую он сам благословил; топором размозжил голову своему сыну Хуану, потому что никак не мог заставить его замолчать; в Тукумане надавал пощечин одной красивой сеньорите, когда ему не удалось ни соблазнить ее, ни взять силой. Во всех своих поступках Факундо предстает как человек-зверь, хотя это не означает, что он глуп или его действия лишены осознанных целей. Поскольку он был не в силах добиться восхищения или уважения, ему нравилось внушать страх. Это было его единственное, главное стремление, все его действия были подчинены одному — наводить ужас на всех и вся, будь то селянин, ожидающая приговора жертва или его собственные жена и дети. Не имея возможности встать у руля государственной жизни, он использовал вместо него ужас и заменил патриотизм и самоотверженность страхом. Человек невежественный, он окружил себя ореолом тайны и недосягаемости и, пользуясь своей природной сметливостью и незаурядной наблюдательностью, а также слепым доверием темного люда, делал вид, что умеет предсказывать события, — все это создавало ему почет и уважение среди простого народа.