Доррего прежде всего — это портеньо, и что ему до провинций? Заниматься их проблемами означало бы объявить себя унитарием, то есть сторонником национального единства. Доррего же пообещал каудильо и народу, что, насколько сумеет, будет укреплять власть первых и защищать интересы вторых; однако, получив власть, «какое нам дело, — говорил он в узком кругу, — что местные тиранчики гнетут народ? И что для нас те четыре тысячи песо, которые мы ежегодно отдаем Лопесу, и восемнадцать тысяч, получаемых Кирогой? У нас есть порт и таможня, они приносят нам полтора миллиона, а ведь глупец Ривадавиа хотел превратить их в источник национального дохода!» Напомним: смысл самоизоляции сводится к коротенькой формуле: «каждый за себя». Могли ли предвидеть Доррего и его сторонники, что в один прекрасный день провинция явится в столицу, чтобы отплатить Буэнос-Айресу за то, что он отказался принести ей цивилизацию; город лишь презирал отсталость и варварство глубинки, и ей предстояло наводнить улицы Буэнос-Айреса, утвердиться в городе и раскинуть свой лагерь в Форте.
Будь Доррего и его сторонники позорче, они смогли бы разглядеть опасность. Провинция была под боком — у городских ворот, ожидая своего часа. Со времени президентского правления декреты гражданской власти наталкивались на неодолимое сопротивление окружавших город поселений. Доррего использовал в своих интересах их враждебность, и когда его партия победила, он наградил своих союзников от имени Главнокомандующего сельских военных округов. Не правда ли, какая железная логика в том, что подобный титул — это непременная ступенька для каудильо на его пути к власти. Там, где не существует, как в Буэнос-Айресе, такой официальной ступеньки, изобретают какие-нибудь подмостки, словно для того, чтобы, прежде чем волк проникнет в овчарню, повязать его во всей красе и увековечить в памяти.
Позже Доррего понял, что начальник военного округа Росас, заставивший пошатнуться устои президентской власти и столь способствовавший ее низложению, был постоянно противодействующим правительству рычагом, и после падения Ривадавиа он продолжал свою разрушительную работу уже против него самого. Доррего и Росас с угрозой следят друг за другом. Все окружение Доррего помнит его излюбленную фразу: «Хитрый гаучо! Пусть себе резвится, я уничтожу его, когда он меньше всего будет этого ожидать». На это рассчитывали и все Окампо, чувствуя на своем плече мощную лапу Кироги!
Равнодушный к нуждам жителей провинций, лишенный крепкой опоры в федералистах города и слабосильный в борьбе с крепнущей пампой, которую он призвал на помощь, Доррего после прихода к власти стремится привлечь на свою сторону побежденных унитариев. Но партии не обладают ни милосердием, ни даром предвидения. Унитарии лишь посмеиваются себе в усы, плетут заговор и твердят: «Доррего зашатался — пусть валится». Они не отдавали себе отчета, что вместе с Доррего они отталкивали и тех, кто хотел стать посредником между городом и пампой, не понимали, что чудовищу, от которого они бежали, нужен был не Доррего, а город, гражданские учреждения, они сами как высшее воплощение цивилизации. Вот при таком положении вещей после заключения мира с Бразилией прибывает первая армейская дивизия под командованием Лавалье. Доррего знал настроения ветеранов Войны за независимость, седеющих под тяжелыми шлемами, покрытых ранами, но едва дослужившихся до званий полковника, майора, капитана; хорошо еще, если двое или трое из них получили генеральскую ленту. Между тем в глубинных провинциях десятки каудильо, никогда не переходившие границ Республики, за четыре года проходили путь от злого гаучо до генерала и, захватывая целые области, становились, наконец, абсолютными суверенами. К чему искать иные причины жгучей ненависти, кипевшей под латами ветеранов? Что могло сдерживать их после того, как новый порядок помешал им, как они мечтали, пройти с развевающимися знаменами по улицам столицы Бразильской империи?
На рассвете первого декабря выстраиваются в боевой порядок на площади Победы только что вернувшиеся с боевых действий войска. Доррего бежит в пампу, а унитарии заполняют проспекты, и в воздухе раздаются победные кличи. Несколько дней спустя семьсот кирасиров под командованием старших офицеров, пройдя по улице Перу, направляются в пампу навстречу нескольким тысячам гаучо, союзных индейцев и немногочисленным силам регулярной армии во главе с Доррего и Росасом. Вскоре поле битвы у Наварры было усеяно трупами, а на другой день один отважный офицер, находящийся сейчас на службе в Чили, доставил в главную казарму пленного Доррего. Через час труп Доррего лежал весь изрешеченный пулями. Командующий, приказавший расстрелять его, оповестил город об этом в следующих фразах, исполненных самоотверженности и надменности: