На многие лиги вокруг города раскинулись леса, там растут преимущественно сладкие апельсины, и на определенной высоте их кроны образуют свод, который поддерживает миллион гладких точеных колонн. Палящие лучи солнца никогда не могут увидеть сцены, разыгрывающиеся на зеленом ковре, покрывающем землю под этим гигантским шатром. А что же это за сцены! Воскресными днями в бескрайние лесные галереи устремляются горожане, приходят тукуманские красавицы; собираются и семьями, каждая семья выбирает понравившееся ей место; если дело происходит осенью, идут, подбивая ногой апельсины, а весной на толстом ковре из цветов апельсиновых деревьев кружатся в танце пары, и с запахом цветов, ослабевая вдали, разносятся грустные песни под аккомпанемент гитары. Вам, случайно, не кажется, что это описание заимствовано из «Тысячи и одной ночи» или иных волшебных восточных сказок? Поспешите сами вообразить сладострастие и красоту женщин, что рождаются под этим пламенеющим небом: устав, они отдыхают в сьесту, в неге склонившись в тени миртов и лавров, и засыпают, опьяненные ароматами, от которых задыхается тот, кто не привычен к подобной атмосфере.
Факундо устраивается на одной из тенистых полян, возможно, желая поразмыслить, что же делать с этим бедным городом, который замер, как белка, под лапой льва. А несчастный город между тем озабочен проектом, полным невинного кокетства. Депутация девочек, излучающих юность, целомудрие и красоту, направляется туда, где полулежа отдыхает на своем пончо Кирога. Самая смелая и воодушевленная выходит вперед, она колеблется, смущается, ее подталкивают стоящие позади, вот все останавливаются, охваченные страхом, опускают невинные личики, потом переглядываются, подбадривают одна другую, и так, с робостью продвигаясь вперед, наконец, предстают пред очи Факундо. Тот принимает их с добродушием, сажает вокруг себя, поджидает, пока они успокоятся и, наконец, спрашивает о причине столь приятного визита. Они молят даровать жизнь офицерам, ожидающим расстрела.
Среди представительниц столь избранной и робкой депутации то слышится плач, то улыбка надежды освещает их лица, о милосердии молят все деликатные прелести, присущие женскому полу. Факундо проявляет живое внимание, сквозь бурные заросли его черной бороды можно различить выражение любезности и предупредительности. Он начинает спрашивать каждую из них, хочет узнать, кто из какой семьи, кто где живет; мельчайшие подробности, кажется, интересуют его и доставляют ему удовольствие; так проходит целый час, они ждут и надеются, и наконец Факундо говорит с выражением самого искреннего добродушия: «Слышите эти выстрелы?»
Поздно! Их расстреляли! Крик ужаса вырывается из уст ангелочков, и они разбегаются, будто стайка голубок, преследуемая коршуном. Действительно, их расстреляли. Но как! Построенные на площади тридцать три офицера, начиная с полковника и ниже, встречают смертоносную пулю совершенно обнаженные. Два брата, отпрыски одной почтенной семьи из Буэнос-Айреса, обнялись перед смертью, и тело одного защитило от пули другого. «Я помилован, — кричит тот, — по закону я спасен!» Чего только ни отдал бы за жизнь этот наивный бедняга! Исповедуясь, он вынул спрятанный во рту перстень и поручил священнику передать его красавице-невесте; она же отдала взамен свой разум, который до сих пор не вернулся к несчастной.
Кавалеристы цепляют трупы с помощью лассо и волокут их на кладбище, при этом головы, руки или другие члены остаются на площадях Тукумана на поживу собакам. О! Сколько славных судеб проволокли вот так по грязи! По приказу дона Хуана Мануэля Росаса было убито таким же образом и почти в то же время в Сан-Николас-де-лос-Арройос двадцать четыре офицера, не считая той сотни с лишним, что пропали при неизвестных обстоятельствах. Чакабуко, Майну, Хунин, Аякучо, Итусаинго! Почему ваши лавры стали проклятием для тех, кто был ими увенчан?