— Да, мэм, — он утвердительно кивнул. — Понимаю.
— Люблю профессионалов, — выпалила она, идя к кентавру. Внезапно кобыла замерла, её лицо скривилось от боли, и она отпрянула от троицы. — Что ж, надеюсь, что вы добьётесь результатов. Думаю, пять сотен империалов станут для вас достаточным стимулом, да?
— Отымей меня в каменную задницу, если нет! — хихикнула горгулья. — Коргакс, если ты не скажешь да, то я сделаю это за тебя! И наградой делиться не стану!
— Это же больше двух, да? Это много? — спросил пес, затем поковырялся в носу и, найдя милый, зеленый, склизкий шарик, затолкал его в рот.
Сулой окинула Коргакса скучающим взглядом.
— От него есть своя польза, — ответил кентавр.
— Она остановилась, — прозвучал вдруг голос из погруженного в воду угла. Посреди мрака и скрипящих балок появилась зебра. Её длинная, насквозь мокрая грива прилегала к шее, пока хозяйка смотрела пустыми темными глазами в пустоту. Измождённая кобылка тихо простонала: — Она больше не движется вперед.
Сулой медленно подошла к ней.
— Мертва. Скажи, что она мертва. Мне нужны эти слова, дорогая.
— Не знаю, но она не движется. Быть может, она мертва. Возможно, сдалась. Может, на неверном пути, — сказала кобылка, присев у кромки воды, и начала шлёпать по ней копытами. — Я уже едва могу её учуять, мамочка.
— Мамочка? — успел спросить Коргакс до того, как Сулой одарила его таким взглядом, что кентавр сделал шаг назад.
Сулой погладила гриву кобылки.
— То есть она больше не находится в пути, да?
— Может быть. Она очень близко, но уже не движется. Сложно сказать. Я так хочу кушать, мамочка, — простонала кобылка, хватаясь за живот.
— Тише... тише... Можешь её найти, Ниухи? — спросила Сулой, продолжая поглаживать мокрую гриву кобылки.
— Я пытаюсь, мамочка, но не могу. Её запах слишком слаб, — Развернувшись, она прижалась лицом к гриве капитана и заплакала.
— Тише, тише. Все хорошо, — промурлыкала Сулой на ухо кобылке.
— Вот видишь! Она тоже не может их найти! — выпалил Минога, но Сулой даже не глянула в его сторону. Она едва заметно взмахнула хвостом, и появились атоли. Двое схватили его и удерживали на месте, в то время как ещё двое пнули его по задним ногам. Суставы Миноги хрустнули, словно рыбьи кости, и он, повалившись на пол, проблевался и начал всхлипывать. После чего его отпустили, и четверо атоли отступили назад.
— Не смей критиковать мою дочь. Никогда, — прошептала Сулой, пока жеребец распластался лицом на полу. Она оставила дочь и медленно подошла к Миноге. — Итак, осталось решить лишь один вопрос, — мягко сказала она. — Сундук, пожалуйста! — крикнула кобыла, сидящим в шлюпке матросам. Кто-то передал ей видавший виды зелёный рундук[30], и она положила его перед жеребцом, после чего осторожно отперла и откинула крышку.
Внутри находились стеклянные банки, заполненные склизкими, извивающимися, распухшими червями, мечущимися в жидкости, по густоте и цвету похожей на сперму. И бутылки, наполненные пузырящимися вязкими зельями, от которых исходила невыносимая сернистая вонь чеснока. Половину рундука занимал сложенная кожаная броня и противогаз.
— Нет! Нет! Нет! — прокричал Минога, стараясь изо всех сил отползти назад, но атоли в броне помешал ему сбежать. — Ты это в меня не засунешь! Нет!
Схватив Миногу, Сулой рывком повернула к себе его голову, заставляя замолчать.
— Ну разумеется, я не буду этого делать, — произнесла она, и лицо жеребца исказилось от изумления. — Я никогда... ни за что... не заставлю кого-либо принять червя. Ни за что. Как ты мог обо мне такое подумать, Эйко'и? — вкрадчиво произнесла она – в её в иссиня-чёрный глазах читалась обида – после чего улыбнулась. — Ты запихнёшь их сам. — Она указала на скользкую, белую, извивающуюся массу. — Вот эти, кстати, пойдут тебе под хвост. Тебе не захочется их есть. Поверь мне на слово. Они устроят такой бардак, если им придётся прогрызать себе путь к месту своего назначения.
— Ты сумасшедшая... — прошептал Минога, пялясь на содержимое рундука, его переломанные ноги тряслись, будто их засунули в огонь. — Ты безумна, если считаешь, что я засуну это в себя.
Услышав его ответ, Сулой радостно рассмеялась
— О, нет, мой милый Эйко'и! Нет-нет-нет-нет-нет-нет, — произнесла она, качая головой. — Нет. О чём тебе действительно нужно задуматься... очень серьёзно задуматься... до самой глубины души... — Красота и улыбка Сулой исчезли, когда её лицо стало внезапно старым и дряблым, а добродушный голос превратился в рычание: — Так это о том, что же произойдёт, если ты этого не сделаешь?